«И это разнюхала багрянородная», — с неудовольствием подумал Владимир, по молвил примирительно:
— Отрок еще, вот они могут и покуражиться, а войдет в возраст да с мечом придет, небось поклонятся. И окрестятся.
— А ты что, не можешь помочь сыну?
— Э-э, Анна, на Руси княжича в мужи в трехлетием возрасте посвящают.
— Но не сажают же на престол в три года.
— Может, в три и не сажают. Но что обо мне, так я в пять лет в Новгороде вокняжился. Да, да, не улыбайся. Конечно, правил мой кормилец Добрыня. Но правил-то моим именем. А Глебу я вместо кормильца Илью Иваныча пристегну.
— Это какого?
— Ну, Муромца. Этот язычникам мигом хвост прижмет. Мой бы Добрыня муромчан запросто в бараний рог свернул. А касательно «помочи», то я считаю это излишним. Приспеет час, сам управится. А иначе какой же он муж. А что до немецкого епископа, то с него довольно печенежского гощенья: кожа да кости от старика остались. Малость подкормлю да отпущу домой. Тут вот что, Анна, от Илдея он привез сына княжеского в залог, а Илдей просит прислать ему моего сына для того же.
— Кого же ты хочешь послать? — насторожилась Анна, даже побледнела.
— Бориса, конечно.
— Я так и знала.
— Сама понимаешь, больше некого. Глеба в Муром отправлять надо. В Киеве только Борис и остается. Его Илдей и просит. Знает, косоглазый, кого просить.
Великая княгиня прикрыла рукой глаза, помолчала. Вздохнула невесело:
— Если я не соглашусь, ты же все равно сделаешь по-своему.
— Но пойми, он же прислал своего, значит, хочет мира всерьез. И я должен ответить тем же, отправить к нему Бориса.
— А что, нельзя мир удержать без заложника?
— С заложником надежней, Анна. Разве я подыму на них меч, коль от этого будет жизнь Бориса зависеть? Так же и он — Илдей поостережется нападать.
— Ну а если все же нападет?
— Не нападет. А нападет, придется голову его сына ему в подарок послать.
Анна передернула плечами, словно от холода.
— Но ведь кто-то может из старших твоих сыновей, не сказавши тебе, пойти на Илдея. Может?
— Не может. Они все в моей воле, без меня и пальцем не шевельнут.
— А Мстислав?
— Что Мстислав?
— Мстислав далеко, в Тмутаракани, он что хочет там, то и делает.
— У Мстислава с касогами хлопот хватает. Да я могу послать течца к нему, предупрежу, что с Илдеем мир у меня, чтоб рушить его не смел. Послушается.
Анна понимала, возражать Владимиру бесполезно. Как представительница императорской фамилии, она давно усвоила, что желания и чувства любого члена семьи не имеют никакого значения, когда речь идет о государственном интересе. Уж как сама она в свое время упиралась, не хотела идти в жены к Владимиру, к этому «многоженцу проклятому». И плакала, и угрожала братьям покончить с собой, а ничего не получилось.
— Ты пойми, Анна, — умолял ее император-брат, — если ты откажешь Владимиру, он не пришлет в помощь нам войско. И этот треклятый Вард захватит столицу, провозгласит себя императором, но прежде повесит нас с Константином. И тебя не пощадит. Ты этого хочешь?
— Нет, — мотала отрицательно головой Анна. — Не хочу.
— Ну раз не хочешь нам виселицы, так соглашайся. Ну же.
И ничего не поделаешь. Согласилась. Зато и братья на троне удержались. Получили из Руси войско, с его помощью разгромили Варда в пух и прах и отрубили ему голову.
— Ну что ж, — вздохнула Анна, — посылай Бориса. Только пришли его попрощаться со мной.
— Хорошо, — сказал князь, поднимаясь с дивана. — Пришлю непременно.
— А кого ты думаешь отправить с ним?
— С Борисом поедет его слуга Георгий Угрин, а проводит их до места Анастас.
— Почему именно он?
— Ну, во-первых, он Бориса грамоте учил и язык печенежский добре знает и Бориса на нем размовлять выучил.
Вечером к великой княгине явился сын Борис прощаться.
Анна нежно обняла мальчика, поцеловала в макушку.
— Милый, как я соскучилась по тебе, — молвила искренне, ласково оглаживая дорогое лицо.
Борис, отвыкший от материнской ласки, краснел, морщился, не зная, куда руки девать. Анна усадила его на диван, села рядом, любовалась сбоку на чадо свое, лепетала бессвязно:
— Боже мой, как вырос-то… давно ли был… и вот уж экий красавец… и мой сын… не забывай, Борис, что ты императорских кровей. Там, у поганых, держись. Отец, если захочет, может тебе и трон византийский добыть. И все по праву, не по силе. Слышишь, сын, по закону все.
— Слышу, мама.
— Главное, молись, верь и не ссорься с погаными, и все будет хорошо. И не бойся.
— А я и не боюсь.
— Вот и хорошо.
Она гладила сына по голове, едва удерживая слезы, а он покорно сидел, хотя эти ласки были ему не по душе. Терпел княжич, не хотел обидеть мать.
И лишь когда стало темнеть и рабыня пришла зажигать свечи, Анна отпустила сына. Поцеловала еще раз, перекрестила трижды.
— С Богом, сынок. Я стану молиться за тебя.
— Спасибо, мама.
А когда сын ушел, она наконец дала волю слезам. Видно, все матери одинаково болеют за детей, что княгиня, что мизинная баба, всякой свой дорог.
В одном отличие — княгине слез своих на людях показывать нельзя, положение не позволяет, мизинная может на весь свет реветь.
Тарантул
К стойбищу печенежскому они приехали втроем, не считая гридней. Борис, Анастас и Георгий, который был почти ровесник своему господину.
На Русь вместе с своим братом Моисеем Георгий попал с полоном еще будучи ребенком. Оказавшись в чужой стране, среди чужих людей, братья, взявшись за руки, не выпускали друг друга, боясь потеряться. Даже во сне не расцепляли рук.
И уже в Киеве, на Почайне, куда пригнали пленных, чтобы грузить на лодии и везти на продажу «в греки», великий князь заметил детей, крепко вцепившихся друг в друга.
— Эти не доедут, особенно младший. Анастас, забери его для Бориса, будет ему с кем бавиться.
— Но он же по-русски ни бум-бум. Венгр.
— Из угров, значит. Ничего, научится, время есть.
Однако когда Анастас взял ребенка за свободную руку, чтобы увести, тот закричал, заплакал и клещом вцепился в старшего брата. Не оторвать. Старший тоже начал что-то кричать и даже пытался укусить Анастаса. И укусил-таки.
— Ты глянь, волчата, как есть волчата, — сказал Анастас.
Владимир Святославич хмыкнул удивленно:
— Так бы мои сынки друг за дружку цеплялись. Делать нечего, Анастас, забирай обоих, а то обгрызут они тебе длани-то. Старшего в училище, младшего к Борису.
Так попал раб Георгий Угрин к княжичу заместо живой игрушки.
Пред тем их с братом помыли в бане, переодели в новые порты и сорочки. И именно в бане разлучили, объяснив глупеньким, куда их велено определить ради их же великой пользы. И хоть Георгий ревел в три ручья, брата от него увели, а самого, отерев сопли, представили княжичу Борису: «Вот тебе раб, бавься».
Но дети есть дети, они еще не разбираются, кто есть кто. Играют, скачут, кричат, спорят, а то и барахтаются, кто кого подомнет, случается и княжичу «под низом» побывать. И ничего. Поскольку живая игрушка не понимала по-русски, княжич с увлечением взялся учить его языку, заодно узнавая слова венгерские.
В первый же день, когда княжича позвали в трапезную обедать, он потащил туда и игрушку свою и велел есть то же, что и сам ел.
Маленький венгр пришелся столь по душе княжичу, что он вечером повел его в свою опочивальню и даже пытался уложить на свое ложе. С большим трудом Творимир доказал Борису, где место его раба, его Георгия: на полу, у ложа господина.
Что уж говорить о самом маленьком пленнике, вдосталь намучившемся в длинных утомительных переходах, ночевках на голой земле, голоде, холоде и жаре, подчас без воды и пищи.
После всего пережитого ребенку это показалось раем. И немудрено, потеряв брата из виду, Георгий крепко привязался к княжичу Борису, полюбив его всей душой, часто говоря себе: «За Бориса жизни не пожалею».
И ныне, когда было решено отправить Бориса заложником к поганым, даже вопроса не возникало отпустить или не отпустить с ним Георгия. А когда кто-то из дворни заикнулся: «А тебе-то что там делать у поганых?» — Георгий отвечал гордо: «Я с княжичем и в могилу вместе лягу», совсем не подозревая, что предсказывает свою судьбу, горькую и страшную.
Ох, нельзя себе предсказывать худа даже шутейно. Нельзя.
Печенежский князь Илдей встретил прибывших с большой радостью:
— Я давно ждал вас, уж начал думать, что князь Владимир не согласился сына в залог отдать.
— Как не согласиться, — отвечал Анастас. — Ему мир с соседями, чай, тоже нужен.
По более нарядному платью Илдей сразу определил, кто из двух отроков — княжич. Взял Бориса за плечи, потрепал ласково, заглянул в глаза дружелюбно:
— Хорош, очень хорош сын у Владимира. Настоящий орел. Как зовут тебя?
— Борис, — отвечал мальчик.
— Бо-ри-с, — повторил врастяжку Илдей. — Хорошее имя. Небось не хотел ехать к нам? А?
Княжич лишь пожал плечами, что можно было толковать по-всякому: хотел — не хотел. Но Илдей оказался настырным, ждал ответа:
— Ну же? Не хотел?
— Конечно, не очень хотелось, — молвил наконец Борис.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся печенег. — Молодец, не лукавишь. А почему не хотел-то? А? Признайся.
— Скучно у вас тут будет.
— Как скучно, как скучно? — нарочито обиделся Илдей. — У меня сын есть такой же, как ты, с ним будете дружить. Артаком звать. — И приказал: — Эй, позовите Артака.
— Артак, Артак! — вскричало несколько голосов, и трое или четверо слуг кинулись искать сынишку князя.
Илдей приказал варить для гостей побольше мяса с пшеном, а когда явился его сынишка, сказал ему:
— Вот, Артак, тебе друг Борис, сын великого князя киевского, сделай так, чтоб он не скучал у нас. И не обижай, смотри. Он гость наш дорогой, очень дорогой.
— Хорошо, отец, — молвил мальчик и, взглянув на Бориса, кивнул ему: — Идем.
Они шли меж кибиток целого города, встречные приветствовали Илдеева сынишку, спрашивали: кто это с ним? Он отвечал коротко и односложно: