— Сын великого князя киевского, мой друг.
А когда вышли из стойбища в степь, пояснил Борису:
— Тебя видели со мной, теперь никто не посмеет обидеть.
— А куда мы идем?
— Я нашел нору тарантула. Выманим его. Подразним. А этот чего за нами идет? — кивнул Артак на Георгия, шедшего следом.
— Это мой слуга, он везде за мной следует.
— Пусть следует, — разрешил Артак, и Борис, невольно усмехнувшись, подумал: «Стал бы я спрашивать тебя, следовать за мной Георгию или не следовать».
Норка тарантула была прикрыта лепешкой кизяка. Артак отбросил ее и взял сухую соломинку, видимо заранее приготовленную, встал на колени:
— Сейчас будем выманивать.
Борис и Георгий тоже присели возле норки на корточки.
— А вылезет? — спросил Борис.
— Вылезет, куда он денется.
Артак сунул соломинку в норку, уходившую прямо вниз, стал крутить ее, приговаривая:
— Выходи, выходи, черный хозяин, выноси, выноси брюхо мохнатое. Ни твоих лап, ни твоих жал мы не боимся.
Или от соломинки, которой Артак тыкал в норку, или от приговорок его, но тарантул и впрямь выскочил наружу. Выскочил черный, мохнатый, злой, готовый кинуться на обидчика.
— Ага-а, — торжествующе закричал Артак и, отбросив соломинку, щелчком откинул паука от норки. — Не давай ему убегать, не давай убегать, — закричал Борису, к ноге которого отлетел тарантул.
Борис тоже приготовился щелчком ударить паука, но, видимо, промедлил, и тот цапнул его за палец.
— Ах, гад, — сморщился Борис и затряс рукой.
— Что? Укусил? Да? — встревожился Артак. — Дай яд отсосу.
И, схватив Борисову руку, начал сосать укушенное место, сплевывая и упрекая:
— Как же ты? Раз нацелился, сразу бить надо. Эх! Больно?
— Горит.
— Бежим, — вскочил Артак.
— Куда?
— Хоть куда. Надо бегать. Слышь? Надо бегать. Шибко бегать.
Артак тянул Бориса, тот все еще не понимал, медлил.
— Ну же! Ну! А ты чего стоишь? — рассердился Артак на Георгия. — Господина твоего тарантул укусил, а ты стоишь.
— А зачем ты на него тарантула кинул?
— Все, все, все, все. Хватит говорить. Бежим.
И побежали все втроем в степь, где паслась отара. Навстречу им со стороны атары ехал пастух. Он узнал Артака, крикнул:
— Куда бежите?
— Княжича тарантул укусил.
— А-а, — понимающе кивнул пастух. — Тогда быстрей, быстрей надо. Чтоб до трех потов. — И даже щелкнул кнутом, словно подгоняя отроков.
Борис, привыкший более скакать на коне, быстро запыхался.
— У меня уже в боку колоть начало.
— Ничего, ничего, — успокоил Артак, — пройдет. Жить хочешь — беги, умереть желаешь — стой. Вспотеть надо, сильно вспотеть.
Они бежали, все дальше и дальше отдаляясь от стойбища. Их напугала дрофа, вдруг выпрыгнувшая у них почти из-под ног и побежавшая впереди.
— Догоним? — крикнул Артак, смеясь.
— Догоним, — отвечал Георгий и, наддав ходу, обогнал обоих княжичей.
Но дрофа вскоре свернула в сторону и исчезла в высокой траве.
А между тем кибитки остались уже далеко позади и на окоеме угадывались россыпью кочек.
— Ну как? Вспотел? — спросил Артак.
— Кажется, уже, — отвечал Борис.
— Тогда поворачиваем назад.
Вспотевшие, запыхавшиеся, они появились в стойбище.
— Пить охота, — сказал Борис.
— Нельзя сразу, — отвечал Артак. — Обсохнем, попьем. Как? Болит?
— Больно маленько. — Борис рассматривал припухший палец.
— Ничего, пройдет. Зато теперь не помрешь.
— А что? От этого помереть можно?
— Старики говорят, можно.
— А кто-нибудь у вас умирал?
— Нет. Да и старики не дадут, заставят бегать.
— А кто не захочет бегать?
— Того кнутом погонят, а кнут кого хошь заставит. Думаешь, пастух зря кнутом щелкал? Стоило нам остановиться, еще как бы ожег, не посмотрел, что княжичи. Но ты отцу не сказывай про это. Ладно?
— Почему? Боишься?
— Шибко стыдить будет, мол, не смог гостя уберечь. Не говори. А?
— Ладно. Не скажу.
«Пили кале»
С рождением внука Светозара у Ждана новая жизнь началась. Он словно помолодел. Ранее никогда не касавшийся до детей-сосунков, он теперь совал нос в каждую дырку, и даже туда, куда уважающему себя мужу и соромно совать. Взялся ночью сам будить Ладу:
— Вставай, девка, Светозара кормить пора.
— Дай поспать, тятя, он с вечера насосался.
— Да ведь кряхтит, ворочается — ись хочет.
Днем, входя со двора, обязательно заглядывал в люльку, улыбаясь, бормотал что-то нежное, совал руку под него, шумел на баб:
— Вы что ж, тетери, парень в мокре лежит, а вам хоть бы хны.
Когда стали прикармливать мальчишку, Ждан ревностно следил за приготовлением каши, всегда пробовал приготовленное и всегда проявлял недовольство: то ему, вишь, горячо, то шибко густо, то недосолено. Жена иногда пыталась осадить мужа:
— И чего ты, отец, суесся не в свое дело. Али без тебя не знам, как надо?
— «Злам, знам», — передразнивал Ждан. — Сколь девок поморили-то? А? Ежели што со Светозаром стрясется, всех утоплю.
Грозился Ждан всерьез, не шутейно. Когда малыш начал издавать какие-то звуки, Ждан взялся учить его говорить, и первый его лепет — тя-тя-тя — так и воспринял, как обращение к нему, деду.
— Видали, — кричал в восторге. — Он меня тятей назвал. Ах ты, умница мой, так и зови меня — тятя. Плевали мы на того Василия с верхней горы. Без него вырастем, станем первеющими лодийщиками.
Ребенок, встречавший всегда на лице деда лишь улыбку и ласку, отвечал взрослому взаимностью. Ни к кому на руки он не шел с такой охотой, как к Ждану. Когда мальчику пошел второй год, Ждан начал учить его ходить. Учил терпеливо, с любовью.
— Идем, сынок, идем. Так… Еще шаг. Умница, молодец.
Если внук был великой радостью для Ждана, то Лада — неизбывной горечью. Он понимал, ей, молодой женщине, нужен муж, своя семья. Но где ж его взять? О неком Василии, отце Светозара, она не велела даже заикаться. И Ждан лишь догадывался, что тому есть важные причины. Или он ее чем-то сильно обидел, или… или она его выдумала, забыв спросить имя. Ведь чего только не бывает в купальскую ночь. Чай, сам был молодым, сам хватал в воде девок нагих.
В канун нового Купалы говорил Ладе Ждан:
— Пошла бы, доча, на костры купальские. Повеселилась бы. Глядишь, встрела бы кого надежного.
— Не пойду я, тятя. Отвеселилась уж.
— Да ты что? Старуха, что ли? Еще встренешь свово молодца.
— Встрела уж. Хватит.
— Ну обожглась поперву, с кем не бывает. Сходи, Лада.
Нет. Не шла Лада на купальские веселья. И огорченный Ждан в душе клялся: «Встрену сукина сына, убью. За Ладу — убью». Но, с другой стороны, ежели б не «сукин сын», то и Светозара б не было. И все как-то нараскоряку получалось. И прибить бы его надо, и хотя бы узнать: кто? Наверно, Лада и сама не знает, с кем ночь купальскую провела, а то бы давно сказала. Отцу да не сказать? Сказала бы.
А Светозар рос, начал уже сносно лепетать и ходил за дедом как приклеенный, чем тот очень гордился. Встречал их на улице сосед Лютый, подковыривал:
— С кем же это ты, Ждан, такого сынка смастерил?
На что Ждан, ничуть не обижаясь, отвечал весело:
— Да уж не с вепрем, соседушка. Верно, сынок?
— Вено, — отвечал Светозар, не понимая, о чем речь, но догадываясь, какой ответ будет приятен отцу.
Поскольку Ждан не мог и часа сидеть без дела, и внук его проникался такой же ненасытностью к работе. Чинил ли Ждан сбрую, строгал ли доски, убирался ли в сарае, во дворе, Светозар требовал и для себя доли в этой работе. Приходилось Ждану выстругивать для сына игрушечные грабли, лопату, метлу. Но когда Ждан взялся пилить дрова, а Светозар потребовал себе того же, тут уж лодийщик не знал, как выйти из положения. Ясно, если ребенок возьмется за противоположную ручку пилы, то никакой пилки не получится. Он будет лишь мешать работе. Но в то же время Ждан не мог отказать любимцу в его желании трудиться, понимая, что именно из таких «игрушек» и вырастет в дальнейшем мастер своего дела.
— Понимаешь, сынок, в пилке очень важно крепко держать бревно. Понимаешь?
— Угу, — кивал Светозар.
— Коль бревно не держать, то никакой пилки не получится. Поэтому сделаем так. Ты будешь держать бревно, чтоб оно не шевелилось, а я стану пилить. Хорошо?
Уложив бревно на козлы, в которых оно уже никак шевельнуться не могло, Ждан посадил на него Светозара и наказал:
— Держи, сынок, чтоб не шевелилось.
Ждан начал пилить, искоса посматривая на Светозара. Отпилил один чурбак, похвалил помощника:
— Молодец, сынок. Хорошо держал. Давай передвинем бревно-то. Иди возьми тот конец.
Светозар слез с бревна, побежал к дальнему концу, ухватился за него. Ждан осторожно приподнял бревно, чтобы не зашибить мальчонку, передвинул вперед:
— Ну держи опять, сынок.
И опять громоздился Светозар на бревно, поближе к распилу, садился верхом:
— Пили.
Так распилили одно бревно, второе, взялись за третье. Таскать одному двуручную пилу, конечно, было не очень легко. И Ждан стал делать остановки, чтоб передохнуть. Ребенку эти передышки не нравились, он хмурился. И наконец не выдержал, ударил деда кулачком по лицу и приказал:
— Пили кале!
Для Ждана эта детская оплеуха была столь неожиданна, что он в первое мгновение не знал, что и сказать. Начал пилить, исполнять приказание нетерпеливого внука. Потом стал улыбаться, а отпилив чурбак, рассмеялся. Бросил пилу, подхватил на руки помощника своего, потащил в избу.
— Это ты так отца? А? — говорил внуку с притворным возмущением. — Ничего себе. Ах ты «пили кале»! Мать, — закричал он весело с порога. — Сынок-то што учудил, дал мне по морде и приказал: «Пили кале!»
Жена неожиданно приняла сторону внука:
— А кто ж его тому выучил-то? Ты, ты, старый хрен. Не ты ли все время покрикиваешь: скорее, скорее, скорее. Вот и тебя поторопили. Верно, Светозарушка?