И тут поднялся старый Угоняй, и все ждали: вот, мол, кто великого князя «маненько осадит». А он вот что понес:
— Дорогой наш Владимир Святославич, ты ввел нас, неразумных, в великую веру христианскую, осветил неразумным путь истинный. И мы с благодарностью принимаем из твоих щедрых рук и князя Ярослава, и посадника Константина. Спасибо тебе, Владимир Святославич.
А что оставалось другим делать? Уж если Угоняй — старый хрен, бывший ярый супротивник Добрыни, за Константина голос подает, так остальным-то, как говорится, сам Бог велел.
И никому невдомек было, что потому и за Константина Угоняй вступился, чтоб Добрыню уж посадником не величать. Хоть и стар Угоняй, почти как Добрыня, а все из молодости помнит, как его по велению посадника едва в Волхове не утопили. И ныне ему хоть и невеликая, но радость: «Добрыню из посадников фьюкнули!»
Ни стуку, ни груку…
У Лютого в хате несчастье — жена померла. Не долго и болела-то. Где-то застудилась, может, с воды ледяной, которой напилась, наломавшись в поле и не остыв как следует. Но стала кашлять, чахнуть и через два месяца преставилась.
Овдовел Лютый. Был бы один — куда ни шло, но на шее трое детишек — мал мала меньше. Небось взвоешь, впору топиться.
Лютый хоть и звался так, но был мужиком добродушным, просто родился в месяце лютом[100], оттого и имя получил от названия месяца. У язычников с именами затруднений не бывало. Родится ребенок, а за окном — дождь бусит, вот и назвали Буской, сел на крышу бусел — и новорожденному быть Буслом, громыхнет гром — назовут Громом. Среди дреговичей каких только имен не встретишь, все от животных: Медведь, Волк, Вепрь, Веверица, и даже Кошка Драная есть, и Хромой Бык, и Куцый Пес. Но, конечно, больше всего по вескам Буслов, в иных полдеревни Буслов, уж очень почитаема эта птица у дреговичей.
Не жизнь пошла у Лютого — мучение. На поле выехать — некуда детишек девать. Хочешь не хочешь, к соседям на поклон идти надо. Приведет своих сопливых к жене Ждана:
— Соседушка, выручи. Пусть с твоими поиграются, меня поле ждет.
Сирот грех обижать, куда денешься.
— Ладно. Оставляй. Присмотрим.
— Вот тут мучица, крупа. Будешь своим варить, заодно и моим всыпь.
С поля хоть к вечеру ворочался Лютый, а когда в лес уезжал по кору березовую, из которой в зимние месяцы ладил Лютый туеса и корцы на продажу, то иной раз по неделе отсутствовал. Дети привыкали к ждановской семье, спали с их детьми вместе на полу впокат. Слушали сказки, которые сказывала Лада своему Светозару, ели из одного горшка. И когда являлся из лесу отец забирать их в свою избу, не очень-то радовались. А младший, трехлетний Кочет, тот в открытую рев подымал:
— Не хочу-у домо-й. Хочу-у-у ту-ут.
Лютый подхватывал ревуна на руки, благодарил соседку за присмотр и кормление ребятишек, уходил с ними домой. Если старшие что-то и понимали и даже жалели отца, то Кочет беспрерывным ревом всех из дому выживал:
— Хочу-у к Ла-аде-е… Не ххочу-у ту-ут.
Перерыв делал только ночью, когда сон его сваливал. Но утром, едва проснувшись, начинал настырный мальчишка свою песню:
— Хочу-у-у к Ла-аде-е.
Наконец Лютый не выдержал, улучив момент, когда Ждан взялся подправлять ограду, подошел к нему и, едва поздоровавшись, бухнул:
— Сосед, отдай мне Ладу.
Изумленный Ждан хотел было съязвить насчет порток, которые не отдает Лютому вепрь. Что-то вроде: верни портки, а тогда, мол, сватайся. Но, увидев жалкое, измученное лицо вдовца, передумал. Обижать обиженного судьбой язык не повернулся. Оглянулся на Светозара, подававшего ему хворостины, спросил:
— Как, сынок, отдадим ему Ладу?
— Нет, — решительно молвил Светозар. — Самим нужна.
— Вот видишь, — пожал плечами Ждан. — Самим мать нужна.
— Но я же взял бы ее вместе с дитём.
— Вот об этом ты впредь никогда не заикайся, — нахмурился Ждан. — А то я тебя и на порог пускать не стану.
— Но ты пойми. Меня Кочет из хаты выживает, давай ему Ладу.
— Так ты за Кочета сватаешь, что ли?
— Ждан, мне не до смеха. Детям мать нужна, дому хозяйка.
— А нам, выходит, не нужна? Так?
— Но у тебя же есть, да и не одна, вон Нетреба с Непросой подрастают.
— Девки-то? Подрастут. Явится такой вот Лютый и умыкнет. Одни убытки.
— Я заплачу, Ждан, — ухватился Лютый за нечаянную оговорку соседа. — Я заплачу, сколько назначишь.
— A-а, перестань, — отмахнулся Ждан, зная, что «у нищих лишь блох тыщи», но вслух поговорку все же не решился сказать, опять же пожалев несчастного соседа.
А Лютый стоял за спиной, не уходил. Помолчав, Ждан спросил, не оборачиваясь:
— Тебе сколько лет, Лютый?
— Тридцать пять.
— На пять лет меня моложе. Ты ей почти в отцы годишься.
— Ну и что? Зато у меня и изба, и хозяйство свое, У молодого-то ни шиша, окромя пупа.
— Это ты прав, — согласился Ждан. — Молодому от девки одно только и надо, а там хоть трава не расти.
Лютый догадывался, на что намекает сосед, на случай с Ладой, и, почувствовав в голосе Ждана некое помягчение, решил и сам сбавить напор:
— Я ж не тороплю. Подумайте. Посоветуйтесь, — и пошел к своей избе, на пороге которой появился Кочет.
Мальчишка, не обнаружив в избе главного слушателя его рева — отца, умолк для передышки. А передохнув, отправился его искать. Выйдя из избы, увидел отца, шедшего от соседей, и взревел с удвоенной силой.
Ночью в постели Ждан поведал жене о сватовстве Лютого, и, к его удивлению, она не возмутилась:
— В тридцать пять это ишо не старик.
— Но ведь у него трое детей.
— Ну и что? И у Лады вон тоже дитё.
— Ты мне Светозара не трожь, — зашипел с возмущением Ждан. — Я скорее вас всех мокрохвостых отдам Лютому, чем его.
Жена тихо засмеялась, что того более возмутило мужа. Толкнул ее под бок, но она еще более затряслась в беззвучном смехе.
— Чего развеселилась, дура? С тобой советуюсь.
— А чего советоваться? Идти надо Ладе за Лютого, раз берет. А то так и прокукует весь век за отцовой спиной.
Лада слышала этот ночной разговор между родителями, непрошеные слезы катились по ее щекам, она вполне понимала правоту матери. Но обида на всех и даже на самое себя сдавливала ей горло. И когда на родительском ложе заспорили особенно горячо, она громко сказала:
— Да не ссорьтесь вы. Уйду я к Лютому, раз зовет, по крайне мере, буду рядом с вами, а не в какой-то дальней веске.
— Правильно, Ладушка, — сказала мать, — Будет своя изба, своя семья. И Лютый — мужик добрый, и рукомесло у него не то что у отца. Всю зиму в избе туеса да кадолби ладит, не то что наш-то на морозе да на ветру с лодиями стружится.
— Но Светозара туда я не отдам, — подал голос Ждан — То мой поспешитель.
— А я, тятя, разве его отбираю? Пусть при тебе так и будет, мы же рядом будем жить-то. Кажин день видеться будем.
«А и верно, — подумал Ждан. — Пожалуй, это и хорошо, что сосед сватается. Все кучей будем. И сеять и молотить гуртом».
— Ладно. Завтра, как явится Лютый, скажу ему, что мы согласны. Завтра ж можно и окрутиться.
— А окручиваться я не стану, — вдруг сказала решительно из темноты Лада.
— Как так? Испокон так ведется.
— Не стану, и все.
— Да ты что, Лада? — заговорила мать. — Как же без окруты в жены-то идти?
— Я уже окручивалась с одним. Хватит.
— Ну кто там это видел? Леший разве. Видоков-то нет.
— Вон Светозар — видок от той окруты.
Едва не до третьих петухов уговаривали родители дочь на округу, но так и не смогли уговорить. Лада стояла на своем. Даже когда Ждан, разозлившись, ляпнул:
— Выходит, шо не будет у нас ни стуку, ни груку, поведут тебя як суку? Так?
— Так, — ответила резко Лада. — И хватит об этом.
— И в кого она такая упрямая, — проворчал Ждан, поворачиваясь на другой бок.
— В тебя, — отвечала Лада.
На следующий день Лютый заявился в сарай, где Ждан вытесывал весла для будущих лодий. Опять встал за спиной у работавшего Ждана, молчал. Видимо, приготовившись к отказу, не спешил услышать его.
Ждан долго терпел это молчаливое присутствие, потом громко спросил Светозара, сидевшего на верстаке:
— Сынок, что это за пень вырос у нас в сарае?
— Где, тятя? — спросил мальчик.
— А вон стоит-то, — кивнул Ждан за спину.
Светозар засмеялся, решив, что дед обознался:
— То не пень, тятя.
— А кто?
— Лютый.
— Неужто Лютый? — продолжал игру Ждан и даже взглянул на соседа. — Да нет, вроде пень.
Светозар закатывался, столь смешным казалось ему происходящее.
— Ну ладно уж, — молвил Лютый со вздохом. — Говори, что решили. Плясать али плакать?
— Тащи, сосед, корчагу с медовухой, кто ж на сухо горло пляшет?
— Согласны? Да? — не веря своим ушам, спросил Лютый.
— Куда ж тебя девать, горемыку. То ли ты на Ладе, то ли она за тебя. Не поймешь.
— Ой, спасибо, Ждан, ой, спасибо, Ждан, — забормотал Лютый, кланяясь. — Вы ж меня от Припяти спасли.
— Не мели глупства. Что мы, не люди, что ли? Станем родней, нам все нипочем будет.
— Так, так, Ждан.
— Только вот что, сосед, Лада просила, чтоб никакого шума, она ввечеру придет, сварит ужин, накормит детей и останется.
— Ну и правильно, ну и верно. Зачем нам шум?
— И еще. Окручиваться не будете.
— Как? — вытаращил глаза Лютый. — Но ежели мы станем мужем и женой, как же без окруты? Перед людьми зазорно будет.
— Зазор был, когда по улке без порток бежал. А здесь какой зазор?
— Но так же от веку шло.
— Так тебе хозяйка нужна или округ? — спросил Ждан с оттенком угрозы. — А ну что у вас не заладится? Она воротится домой — и все. А окруженная разве сможет? Раз обжегшись, подуешь и на холодное.
— Оно так, — согласился Лютый.
— Вот и чеши за корчагой хмельного.
Перед вечером еще засветло Ждан со всем семейством явился к Лютому. Увидев входящую через порог Ладу, с печи кубарем слетел Кочет, радостно лепеча: