Лагерь стал постепенно затихать, слышно было только, как покашливал у костра сторож, как ломал мелкие ветки, подкидывая в затухающий огонь. Но вскоре и он затих. Храпели рассыпавшиеся по поляне воины, невольно увлекая за собой в сладкое царство сна бедного Шпыня. Окрестную убаюкивающую тишину нарушали только далекие крики филина. Сторож перестал подкладывать ветки, костер угасал, покрываясь пеплом, но все равно источал тепло, совсем разморившее Шпыня. Тишина, храп товарищей, тепло костра убаюкивали сторожа. Он клевал носом, клонился то в одну, то в другую сторону, но не ложился, старался сидеть. Однако сон все же совладал с ним. Шпынь уснул.
Из кустов бесшумно появилась тень, подошла к сторожу и ударила его короткой дубинкой по голове. Шпынь и не охнул, повалился на бок. Сразу из кустов вышли еще трое или четверо. У одного в руках была длинная палка, он поднял ее над шатром, поймал петлю, спускавшуюся с сосны, и, подергивая, накинул ее на навершие шатра.
Все делалось в полной тишине, словно это и не люди были, а тени. И с поляны и из шатра доносился лишь храп да чье-то сонное почмокивание.
Когда навершие было захлестнуто петлей, а колья растяжек шатра почти выдернуты из земли, человек положил палку на землю, взялся за рукоять меча и негромко гукнул филином. В тот же миг шатер дернулся, подпрыгнул и взвился вверх, вырвав из земли колья и унося их туда же, ввысь, вместе с растяжками.
Шпынь очнулся, когда уже было светло, в лесу вовсю щебетали птицы. От росы все отсырело, костер окончательно угас.
Голова Шпыня гудела, он потрогал затылок и ощутил под рукой кровь, уже склеившую волосы. Осмотрелся. Все спали. Ничего вроде не изменилось.
«Кто же это меня?» — подумал Шпынь и оглянулся на княжий шатер. И не поверил своим глазам. Шатра не было.
Князь вроде на ложе, рядом на земле милостник, но шатра нет. Испуганно взглянув выше, он увидел скомканный шатер, вскинутый на Перунову сосну.
— Свят, свят, свят, — забормотал испуганно Шпынь и, вскочив, кинулся туда, где лежал князь. Подбежал и увидел, что и князь и милостник мертвы, а князь — без головы, ложе и потник залиты уже загустевшей кровью.
В ужасе заорал Шпынь во все горло и кинулся бежать прочь.
Почти нечеловеческий крик сторожа разбудил воинов. При виде случившегося всех обуял ужас. Никто ничего не мог ни понять, ни объяснить.
— Перун! Это Перун! — вдруг закричал кто-то.
— С чего ты взял?
— А глянь на сосну.
И в самом деле, на верхушке сосны, в которую когда-то ударил Перун, тряпкой болтался княжий шатер. Кто же мог его туда затащить? Конечно, Перун. Он же и убил князя с милостником.
— Шпынь! Где Шпынь? — орал сотский, но никто его не слушал.
Все бегали по лагерю, хватая седла, потники, сумки и убегали к логу, где паслись кони. Все словно обезумели, и никто никого не слушал.
Эймунд со спутниками приехал к ставке Ярослава уже ввечеру. Слез с коня, отвязал от луки кожаный мешок и пошел с ним в шатер к князю.
— Ну? — поднялся ему навстречу Ярослав. — Привез брата?
— Привез, — ответил Эймунд и вытряхнул из мешка голову. — Узнаешь?
Голова подкатилась к ноге князя, окропя кровью носок сапога. Ярослав побледнел, прикрыл глаза, словно боясь смотреть на нее, спросил осипшим голосом:
— Ты что натворил?
— Как что? — удивился варяг, — То, что ты мне велел.
— Разве я мог это велеть?
«Ах ты лиса желтохвостая, — подумал Эймунд. — Извернулся-таки».
— Ты приказал. Мы исполнили. Борис вот у тебя.
— Плохо исполнили, — проворчал Ярослав.
— Как умеем.
— Вас никто не видел?
— Откуда? Все дрыхли без задних ног, как и сам князь.
— А сторож?
— Этого пришлось усыпить дубинкой.
Ярослав вгляделся в лежавшую у его ног голову брата, носком сапога повернул ее к себе лицом:
— А ведь я его видел лишь отроком. А он уж вон как возмужал, забородел, не узнать. Эймунд!
— Слушаю, князь.
— Пошли кого-нибудь на Торг в Киев, пусть пустят слух, что князь Борис убит подсылами Святополка.
— А голову куда? Может, подкинуть Святополку же?
— Это будет слишком. Отчаянье Святополка будет неподдельным, а это ни к чему. Возьмем Киев, похороним Бориса с честью, а отсутствие Святополка на похоронах лучше всего подтвердит слухи о его вине.
— А когда на Киев-то пойдем?
— Вот теперь можно хоть завтра. Теперь главное — не упустить Святополка.
— Не упустим.
Слух о том, что князь Борис убит людьми Святополка, распространился по городу со скоростью огня, охватившего пересохший сушняк. Мало того, к вечеру уже называли имена убийц.
А вскоре подоспели и отроки Бориса, так глупо прозевавшие своего господина. Эти долдонили, что князя поразил Перун, утащив с собой на небо лишь голову. Хотел и шатер унести, да раздумал.
Сотский ни живой, ни мертвый предстал перед великим князем.
— Ну, раззява, сказывай, как погубили моего брата? — спросил, хмурясь, Святополк.
— Князь, — пал на колени сотский. — Не губил я. Прости.
— Кто был сторожем?
— Сторожем был Шпынь.
— Один?
— Один, князь.
— А почему не два-три?
— Так велел князь Борис, все были утомлены переходом, — догадался сотский свалить на покойного собственную промашку.
— Как думаешь, кто это мог сделать?
— Не знаю, князь, не ведаю.
Никто не ведал, но он-то зная, догадывался. А на Торге уже нашли всему объяснение: для того и позвал великий князь брата, чтоб в пути без помех убить. И говорят в открытую, того гляди, скоро запоют гусляры о его, Святополковом, злодействе.
Не выходить же ему на Торжище и не кричать же во весь голос: «Нет. Это не я!» Ну а кто? Ты ж звал Бориса, ты знал, что он в пути, ты все и подстроил.
Сотскому по велению князя было всыпано пятьдесят плетей, чему он был рад, так как ожидал худшего. Шпыня приказано было повесить, однако в последнюю минуту он был прощен.
Святополк догадывался, по чьему приказу убили Бориса, и поэтому именно теперь ждал прихода Ярослава под стены Киева. Так что для казни, хотя и заслуженной, это время было не самое удобное. Киевляне устали от крови, огня, потасовок и, конечно, примут сторону того, кто сможет принести на их многострадальную землю тишину и покой.
Святополк считал, что это мог бы сделать он, если б не этот воинственный Ярослав. Ярослав был убежден, что умиротворится Русская земля только с его вокняженьем на отчем великом престоле. Правда, где-то там еще Судислав маячил на окоеме, но его можно было и в поруб упрятать…
И оба по-своему были правы. Но рассудить их должно было поле, как воля Всевышнего. Поле ратное.
Вознесение
Они уходили от погони лесом. В горячке Святополк, как и все его спутники, нахлестывая коня, почти не ощущал боли. Он только чувствовал, как теплел бок от сочившейся под сорочкой крови, как текла она в порты и далее в сапог.
Волчок скакал рядом и время от времени спрашивал озабоченно:
— Ну как?
— Ничего, ничего, — отвечал князь односложно.
Однако постепенно потеря крови начала сказываться, перед глазами вдруг поплыли желтые круги, и он почти не видел дороги. Надо бы было остановиться, перевязать рану, но страх, обуявший всех их, не позволял даже заикнуться об остановке. Надо было уходить дальше, дальше в дебрь, в самую глушь, чтобы сбить погоню со следа. Именно для этого Волчок, взявший команду на себя, время от времени покрикивал:
— Налево! Круто!
И все поворачивали и ехали какое-то время в сторону, пока не следовала очередная команда:
— Направо! Круто!
Но как ни запутывали они следы, основное направление было на запад, в’ сторону Турова. Постепенно крики преследователей стали затихать, удаляясь, и наконец совсем пропали.
— Кажись, отстали, — сказал Ляшко.
— А мне сдается, это мы отстали, — отвечал Еловит.
— Как это «мы отстали»?
— А просто. Они обогнали нас. И теперь если догадаются, будут ждать у Овруча. Мы же, эвон, петляли как зайцы, а они гнали напрямки. Хорошо, если у них ловчего нет.
— Ну а если есть, так что?
— Если есть, так нас очень просто выследят.
— Мы обойдем Овруч с юга, — сказал Волчок.
Святополк молчал, ему становилось все хуже и хуже.
Потом сильно закружилась голова, и он, бросив поводья, вцепился в луку седла, чтобы не свалиться.
Волчок подскочил, обнял его, пытаясь удержать прямо в седле, крикнул:
— Останавливаемся. Князю худо.
Еловит с Ляшко соскочили с коней, подбежали к раненому, помогли слезть с коня. Едва оказавшись на земле, Святополк тут же упал и закрыл глаза.
— Что с тобой? — спросил Волчок.
— Не видишь, он кровью изошел, — сказал сердито Еловит. — Снимай кафтан, бахтерец. Ляшко, поищи паутину.
— Где?
— В лесу, дурак.
Волчок с Еловитом стали стягивать с князя кафтан, с великим трудом удалось стащить бахтерец, да и то едва не до ворота пришлось располосовать основу, угадывая ее промеж пластин.
— Вишь, где угодило, — показал Еловит. — Не иначе копье, чуть бы выше — сердце б достало.
— Выше пластина была, с нее и вскользнуло вниз.
— У тебя есть сорочка? Снимай, будем перевязывать.
— Зачем? У меня в тороках две — одна моя, другая княжья.
— Тащи свою, да и его тоже.
Они стянули со Святополка окровавленную сорочку, обнажив его до пояса. Ее же сухим концом Еловит отер кровь с тела. Потом, надрезая ножом, стал разрывать свежую сорочку на полосы.
— Поищи лопух, — велел Еловит Волчку.
— Откуда он тут взялся?
— Ну, тогда медуницу или лучше кровеник[124]. Где это Ляшко запропастился?
— Пи-ить, — пробормотал князь, не открывая глаз. — Пи-ить.
И Волчок, сорвавшись с места, кинулся в кусты искать воду. Он бежал по зарослям тальника, зная, что там, где тальник, там и вода. Надо только вниз, вниз под уклон. Чтобы не теряться, он надламывал через несколько шагов ветки. И правда, скоро вышел к мочажине, где по холодной, почти ледяной воде угадывался близкий ключ. Только тут спохватился, что набирать воду не во что. Повертев головой, увидел в сумерках белый ствол березы. Побежал к нему. Огладил тепловатый ствол и, вытащив из-за голенища нож, стал надрезать кору в ровном, без корост, месте. Сперва сделал глубокий, едва не до древесины, надрез, затем два надреза круговых вверху и внизу. И, поддевая острием ножа, стал снимать бересту. Снял и тут же, примяв углы, сделал нечто вроде корытца, а чтоб углы не развернулись, наколол крохотные отверстия и, протянув через них гибкие нитки из тальникового луба, завязал их. В этот корец набрал воды, понес князю. Ляшко уже был на месте, и вдвоем с Еловитом они перевязывали Святополка.