Проигнорировав свои сомнения, я вытащила оба альбома и отнесла их к кровати. Темно-красное покрывало, лежащее на ней, тоже было под слоем пыли. После бесполезных попыток найти другое место в комнате, я присела на краешек покрывала, положив альбомы себе на колени. Первый альбом был белоснежным с изображением двух переплетенных золотых колец. Я с трепетом открыла его.
На первом снимке были молодой Данте и юная миниатюрная женщина в подвенечном платье. Данте не смотрел в камеру. Все его внимание принадлежало невесте, и от обожания, отчетливо заметного в его глазах, в горле встал ком. На его лице не было ни холодного расчета, ни эмоциональной отстраненности. Возможно, потому что он был еще юн, но у меня сложилось впечатление, что причина была в женщине, стоявшей рядом с ним.
Это была просто фотография, и все же она передавала все, что должна символизировать свадьба: любовь, преданность, счастье.
Я еще не видела фотографий с нашей свадьбы, но знала, чего не найду на них. Я проглотила подступающие слезы и просмотрела другие фотографии, чисто из детского упрямства, надеясь, что на них Данте будет с тем же безразличным видом, с которым он всегда смотрел на меня. Но даже при том, что на более поздних фотографиях выражение его лица стало более осторожным и сдержанным, трудно было не заметить его чувства к жене. Они были женаты в течение почти двенадцати лет, но у них никогда не было детей. Я знала, что его жена Карла боролась с раком в последние три года своей жизни, но меня интересовал вопрос, почему до этого ничего не было. Я никогда не видела ее с ребенком и ничего не слышала о выкидыше. Хотя, конечно, это не мое дело.
Может, я должна считать себя везучей из-за того, что у Данте с Карлой не было детей, иначе еще и они презирали бы меня в этом доме. Мне стала ненавистна эта мысль, и я постаралась выкинуть ее из головы, так как не хотела становиться мелочной или ревновать к умершей женщине. Она не сделала мне ничего плохого, и было ужасно несправедливо, что она умерла так рано.
Я открыла второй альбом. На последних страницах было несколько фотографий, на которых Карла в парике и без бровей. Данте обнимает свою худую, бледную жену, словно защищая ее. Меня затопило волной скорби. Каково это – потерять кого-то, кого ты так любил?
Я любила Антонио как друга, но это даже и близко не было к тому, что было у Данте и Карлы, и если быть до конца честной, я обижалась на Антонио за то, что держал меня в золотой клетке без любви лишь для того, чтобы скрыть, что он гей.
Внезапно дверь распахнулась, и от неожиданности я подскочила. На пороге появился Данте, его лицо не предвещало ничего хорошего. Раньше, чем я смогла пошевелиться, он оказался рядом со мной и вырвал фотоальбом у меня из рук. Бросив его на кровать, Данте повернулся ко мне, его глаза, полные ярости, прожигали меня насквозь.
– Что ты здесь делаешь? – Он схватил меня за руку и дёрнул вверх, прижав к себе так близко, что наши губы почти соприкоснулись. – Эта комната тебя не касается.
Я стала вырываться из его хватки.
– Данте, ты делаешь мне больно.
Он отпустил меня, сменив свой гнев на холодное неодобрение.
– Ты не должна была сюда заходить. – Его глаза уставились на альбом, лежавший на кровати и открытый на странице с фотографией больной жены. Он сделал шаг назад, последние признаки злости исчезли и сменились пугающим спокойствием. – Уйди.
Дважды просить меня не пришлось. Я со всех ног ринулась в коридор, испугавшись всплеска эмоций Данте, но, по правде говоря, ещё больше я боялась странного спокойствия, которое в конце появилось на его лице. Данте вышел из комнаты и закрыл дверь. Он снова не смотрел на меня. Я наблюдала, как он, повернувшись ко мне спиной, прошел по коридору и направился вниз по лестнице. Закрыв глаза, я обхватила себя руками. Я не любила бросать на полпути. Я была упряма, слишком упряма, как всегда отмечала моя мать, но сейчас серьезно задумалась о том, что из нашего союза с Данте ничего не выйдет. У меня больше не было сил выносить этот брак.
За ужином мы почти не разговаривали, разве только о текущих событиях, что было последним, о чем я вообще думала. Данте не упоминал о случившемся, и я уж точно не собиралась начинать. После того, как Зита убрала наши тарелки, бросая чересчур любопытные взгляды в направлении меня, Данте встал.
– У меня много работы.
Ну конечно. Я молча кивнула и отправилась в библиотеку. «Если все будет продолжаться так, как сейчас, я очень скоро заговорю по-русски», – подумала я с горечью, когда взяла учебник. Я не могла сосредоточиться. Буквы плыли у меня перед глазами, и в конце концов я сдалась, вышла из комнаты и бросила взгляд в сторону кабинета Данте. Из-под двери не пробивался свет. Возможно, он лег спать.
Я направилась к лестнице, но остановилась, уловив краем глаза движение. Дверь в гостиную была открыта, давая мне хороший обзор на Данте, который сидел в широком кресле перед погасшим камином и пил что-то, похожее на виски. Я подумывала о том, чтобы подойти к нему и извиниться, но его задумчивый вид заставил меня остановиться. Вместо этого я тихо поднялась по лестнице и проскользнула в спальню.
Под теплыми струями душа пальцами снова нашла дорожку между ног, но, по правде говоря, желания у меня не было, и, в конечном счете, я отказалась от попытки достичь разрядки. Эти старые фотографии разбередили старые раны и нанесли новые. Они напомнили мне о нескольких эпизодах в начале нашего брака с Антонио, когда он приводил своего любовника Фрэнка в наш дом, чтобы заняться с ним сексом. Это было одно из самых безопасных мест для их встреч, но несмотря на все мои старания смириться с этим, я страдала, потому что связь Антонио с Фрэнком говорила о любви и желании, которые он так никогда и не смог мне дать. Увидев Данте с женой, я почувствовала то же самое. Тогда у меня не было шанса против Фрэнка, и теперь я все больше убеждалась, что и против мертвой жены у меня его тоже не будет.
Бибиана посоветовала мне пока оставить Данте в покое и надеяться на лучшее, и, когда мы говорили по телефону, это действительно казалось хорошим решением, но после дня мучительного молчания я не могла больше этого выносить.
Когда я увидела Данте в тот вечер, сидящего перед погасшим камином и пьющего виски, во мне что-то надломилось.
Мой первый муж не желал меня, потому что предпочитал мужчин, а второй – потому что не мог отпустить умершую жену и потому что предпочитал поразмышлять за стаканом виски. Я знала, что у Данте был секс с другими женщинами после смерти его жены. Бибиана подтвердила, что он часто бывал в клубе ее мужа, так почему он не хотел заниматься сексом со мной? Может, было во мне что-то, что отталкивало мужчин? Это единственное логическое объяснение, и если это так, мне нужно было знать точно и перестать тратить свое время на глупые надежды и нелепые планы соблазнения.
Я шагнула в гостиную, убедившись, что мои каблуки достаточно громко цокают по паркету. Данте сидел, уставившись на погасший камин. Конечно, он меня проигнорировал, как и всегда.
Руки задрожали от сдерживаемого гнева.
– Это правда, что ты часто посещал клуб «Палермо»?
Данте нахмурился и взболтал виски в стакане, не глядя на меня.
– Он принадлежит Семье, но это было задолго до нашего брака.
Бибиана сказала то же самое, но его небрежный тон и высокомерный язык жестов были уже чересчур. Он вел себя так, как будто это не мое дело.
Злость забурлила в венах. Я почувствовала, что потеряла самообладание, но меня уже несло, и я не могла себя контролировать.
– Значит, ты ничего не имеешь против компании проституток, но не можешь взять девственность своей собственной жены?
Вот теперь я привлекла его внимание, но тут же пожалела об этом. Он резко поднял на меня голубые глаза. Я бы больше всего на свете хотела запихнуть эти слова обратно себе в глотку, хотела, чтобы он снова вернул свое внимание стакану с виски. Возможно, на миллисекунду даже искра замешательства мелькнула на его лице, прежде чем вернулась заученная маска спокойствия.
Я молча развернулась в шоке от того, что сказала, и в ужасе от последствий, которые может повлечь моя вспышка. Звон стеклянного стакана, поставленного на подлокотник из красного дерева, раздался за моей спиной, а за ним последовал скрип кресла. У меня сжалось горло, а грудь заполнил холод. Пальцами я стискивала перила, поднимаясь наверх. Его шаги следовали за мной, спокойные и размеренные. Я подавила желание оглянуться или даже побежать. Данте не мог видеть, насколько я шокирована. Что мне теперь делать?
Он потребует ответов. Ответов, которые я не смогу дать ему, я обещала никогда никому не давать их. Но Данте был Доном. Никто не добился бы такого положения, не умея добывать информацию. Пытать меня он не будет, даже руку на меня не поднимет. Уверена, что ему это и не потребуется.
Я проскользнула в спальню и остановилась возле окна. Больше некуда бежать. Сбоку от меня была кровать. Я закрыла глаза, когда услышала, как Данте вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Его высокая фигура появилась в отражении окна позади меня. Я опустила глаза на свои пальцы, которые гладили холодный мрамор подоконника. Иногда мне казалось, что я со всем могу справиться, как будто была искушенной, держащей все под контролем женщиной, какую, вероятно, Данте и желал, но в такие моменты, как этот, я чувствовала себя бестолковой девчонкой.
– Девственность? – ровно, без эмоций произнес он. Особый дар всех мужчин Семьи. Если ты рос среди насилия и смерти, то научился запечатывать свое сердце от всего мира. Почему они не преподавали то же самое женщинам Семьи? – Вы с Антонио были женаты четыре года.
Я не оборачивалась, даже дышать не смела. Как я могла допустить такой промах? Моя ошибка может разрушить репутацию Антонио и мою из-за того, что согласилась на его план. Быть геем в мафии – преступление, наказание за которое – смерть, и я помогла Антонио совершить его. Я сосредоточилась на дыхании, на мраморе под кончиками пальцев, на деревьях, склонившихся на улице под порывами ветра.