Я весь день был погружен в работу, и все же мои мысли крутились вокруг Валентины. Когда я вернулся, в доме было тихо. Может, Валентина сейчас у Бибианы? Может, она избегала меня так же, как и я ее. Мне нужно было преодолеть свою гордость, проклятое упрямство и поговорить с женой.
Я вошел в свой кабинет и напрягся, увидев там Валентину. В тот момент, когда она повернулась ко мне, я понял, что что-то не так.
Она выглядела убитой горем и на грани слез. Мои внутренности превратились в камень. Что-то случилось с ребенком?
Облегчение захлестнуло меня, когда она рассказала мне о встрече с Антонио, о его заговоре, чтобы убить меня. Просто удивительно, насколько тревожные новости, подобные этой, были лучше, чем альтернатива: чем если бы Вэл сказала мне, что с нашим ребенком что-то случилось. Я мог справиться с предателями. Но не смог бы смириться с потерей нашего малыша.
Когда Валентина закончила рассказывать мне о плане Антонио, она тихо плакала, ее глаза почти отчаянно искали мои. Я вытер слезы большим пальцем.
— Знаешь, что странно? — хрипло прошептала она. — В какой-то момент я решила, что никогда не смогу полюбить кого-то так сильно, как любила Антонио, несмотря на то, что эта любовь была безответна. И сегодня я осуждаю его на смерть ради другого мужчины, который никогда не полюбит меня.
Моя рука на щеке Валентины замерла. Я избегал мысли о степени своих чувств к Вэл, предпочитая оградить себя от них. Я был влюблен во все, что символизировала Карла — благочестие, невинность, добропорядочность, чистую доброту — задолго до того, как полюбил ее. Любовь появилась со временем, и тогда она полыхала так яростно, что почти испепелила меня, когда ее вырвали из меня. Я никогда больше не хотел быть втянутым в нечто столь разрушительное, как любовь. Это показывало мое высокомерие: думать, что я выше самых сильных человеческих эмоций, что могу решить никогда больше не любить.
— Нам не стоит слишком затягивать. Он может решить, что глупо было обращаться к тебе, и вновь вернется в укрытие. Мы должны добраться до него раньше, — сказал я, все еще сражаясь в битве, которую уже проиграл. Такой высокомерный и гордый.
Валентина сделала шаг в сторону, и я опустил руку.
Теперь мне нужно было разобраться с предателями. Это единственное, на чем я мог сосредоточиться.
Намного легче обрушить свой гнев на других, чем на самого себя, даже если это был я, которого я презирал с пламенной страстью.
Я снял пиджак и закатал рукава, глядя на Антонио и Раффаэле, привязанных к стульям передо мной. Абсолютный ужас отражался в их глазах, и это было прекрасно удовлетворяющее зрелище.
Я пообещал Валентине быстро разобраться с Антонио, зная, что солгал. Я не мог пощадить его не только потому, что нуждался в информации, которую он скрывал, но и потому, что нужно было утолить темный голод в моих венах, требуя крови, боли, криков.
Артуро отступил назад, с любопытством читая мое настроение.
— Ты хочешь с ними разобраться?
Я наклонил голову с холодной улыбкой, заставившая Раффаэле поежиться на своем стуле, а затем он издал стон, несмотря на ленту, закрывающую его рот. Его коленные чашечки были раздроблены, но это не убьет его. Рана от выстрела в живот Антонио все еще была более серьезной проблемой, но Артуро перевязал ее, чтобы он не истек кровью слишком быстро.
— Пока да, — ответил я.
Артуро кивнул и прислонился к стене. Он только недавно сменил отца на должности Головореза, но был весьма способным работником. Он получал удовольствие от пыток, которая всегда являлась полезной чертой в нашей работе. И все же иногда я беспокоился, что ему это слишком нравится. Один взгляд в его нетерпеливые темные глаза говорил мне, что он с нетерпением ждет, когда я приступлю. Прямо сейчас мои собственные глаза, вероятно, хранили ту же безумную потребность в кровопролитии.
Я скользнул взглядом по стенду с ножами, скальпелями и другой утварью, предназначенной превратить последние часы предателя как можно более мучительными. Артуро всегда тестировал новые инструменты, беспокоящую творческую креативность в своей работе.
Я предпочитал обычные методы пыток. Вынув нож из кобуры, я подошел к Антонио и сорвал ленту. Он вскрикнул.
— Подумай о Вэл. Она никогда не захочет, чтобы ты меня мучил, — прохрипел он.
Неправильно было говорить, напоминая мне о его связи с Вэл, о том, как он подвел ее, как я все ещё подводил ее. Даже зная, что он гей, мысль о том, что он целует Вэл, прикасается к ней, пронзила меня копьем ревнивой ярости. Я улыбнулся, и он задрожал.
— Вэл никогда не узнает, так ведь?
Антонио сглотнул, его взгляд метнулся к моему Головорезу. Если он надеялся на помощь, то сильно ошибался.
— Ты расскажешь мне все, что я хочу знать, до мельчайших подробностей, об сговоре, о твоих товарищах-заговорщиках. Но сначала… о Вэл.
Глаза Антонио широко раскрылись. Я должен был пытать Раффаэле, чтобы получить информацию о сговоре, но Антонио был единственным, кто мог помочь мне понять мою жену, саму суть ее существа и, возможно, мои противоречивые чувства к ней.
Перед тем как вернуться домой, я переоделся. Когда я вошёл в дом, стояла жуткая тишина. Тафт находился в своём сторожевом домике, а Зита и Габби, должно быть, уже ушли домой. Я направился вверх по лестнице в поисках Валентины. После картины, которую Антонио нарисовал о моей жене, моя вина легла еще тяжелее на мои плечи. Вэл была хорошей девушкой, старалась помогать людям, которых любила, всем, что у нее было.
Звук льющейся воды увлек меня в ванную, и открывшееся передо мной зрелище прорвалось сквозь темные тучи, которыми пытка окутала мою душу. Вэл съёжившись сидела под душем, крепко прижав ноги к груди, когда на нее лилась вода. Ее волосы прилипли к дрожащему телу. Я подошел к ней и выключил воду, с удивлением обнаружив, что ее тело горячее, хотя мурашки по коже Валентины говорили о том, что ей холодно.
Я не мог объяснить, что чувствовал, глядя на свою разбитую жену, на ее страдания и печаль. Мучительные крики Антонио и Раффаэле не причинили мне никакого вреда, но состояние моей жены меня терзало.
Я поднял на ноги Валентину и взял ее на руки, чувствуя, как она дрожит рядом со мной. Я хотел защитить ее от всего зла в этом мире, но самым большим злом были мои собственные демоны.
Я посадил Вэл, но она прижалась ко мне, даже когда я вытирал ее полотенцем. Она удивила меня, уткнувшись лицом мне в шею и вздрогнув.
— О, Боже, — прошептала она.
Я снова поднял ее и отнес на кровать, где осторожно положил, прежде чем растянулся рядом с ней. Дыхание Вэл стало прерывистым, глаза метались туда сюда поддавшись шоку. Я прикоснулся к ее щекам, заставляя посмотреть на меня.
— Тсс, Вэл. Все нормально.
— Я убила его, — прохрипела она снова и снова.
— Вэл, посмотри на меня.
Она посмотрела, и печаль в ее зеленых глазах пробудила во мне эмоции, которых я не испытывал уже очень давно.
— Ты сделала то, что было правильно. Ты сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить меня. Я никогда не забуду этого. Никогда.
Я погладил ее по щекам, понимая каждое слово. Несмотря на то, каким ужасным мужем я был для Валентины, она выбрала меня.
— Я говорила тебе, что ты можешь мне доверять.
— Я знаю, и я доверяю.
— Ты узнал имена других предателей?
Я кивнул.
— Да. Я совершенно уверен. Энцо и еще несколько парней прямо сейчас занимаются менее важными крысами.
— Что… что ты сделал с Антонио?
— Он мертв, Вэл.
— Я знаю, но что ты сделал с ним?
— Если это как-то тебя утешит, главным образом я сфокусировал свое внимание на Раффаэле. Антонио получил смерть более быструю, чем любой другой предатель.
Это не было ложью. Раффаэле страдал еще больше, но это не та правда, о которой просила Валентина. Она должна быть счастлива, и я не стану обременять ее жестокой смертью Антонио.
— Спасибо.
Я смотрел на ее бледное лицо, дрожащие губы, широко раскрытые глаза.
— Вэл, ты заставляешь меня волноваться.
Вэл поцеловала меня, и я почувствовал вкус ее слез и соблазнительную сладость. Мои брови сошлись на переносице, не зная, что делать с ее поведением.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Займись со мной любовью. Только сегодня. Я знаю, что ты не любишь меня. Притворись, хотя бы на один вечер. Подержи меня в своих объятиях хоть один раз.
Когда я разбирался с Антонио и Раффаэле, я питал ненависть к себе, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствовал сейчас. Я заслужил в десять раз больше той боли, которую причинил им.
— Боже, Вэл, — прохрипел я и поцеловал ее.
Я отбросил ненависть к самому себе и сосредоточился на том, чтобы дать Вэл то, что она заслужила, то, что я хотел ей дать. Впервые я позволил себе не спеша целовать Вэл, изливая в нее свою потребность. Вэл смягчилась под моим прикосновением, когда я начал ласкать ее плечо, руку и бок, делая то, что должен был сделать в первый раз, когда взял ее.
Я сбросил рубашку и прижал Вэл к груди, лаская ее волосы и целуя в лицо. Я не спеша поглаживал каждый сантиметр ее гладкой кожи, пока наконец моя рука не оказалась у неё между ног, обнаружив, что она влажная, но не такая возбужденная, как обычно. После нескольких минут поцелуев и ласк Валентина извивалась подо мной, и моя собственная потребность громко звала меня, но я не позволял ей остановить меня. Дело было не в моих собственных желаниях. Это был мой шаг к искуплению, к искуплению себя перед женой единственным способом, на который я был способен в данный момент. Я разделся и сплёл наши тела вместе. Медленно скользнул в Валентину, внимательно наблюдая за ее лицом, наслаждаясь тем, как ее губы приоткрылись и она застонала.
Я обхватил ладонями ее лицо, сцепив наши взгляды, прежде чем начать двигаться.
И это было похоже на кусочек моего сердца, слитого воедино, который был разбит после смерти Карлы, словно я мог наконец позволить прошлому упасть, шаг за шагом, и дать возможность Валентине войти в мое сердце, где она должна быть.