К рассвету туман становится плотным, словно хлопок. Надев самые белые одежды, какие только могу найти, я иду в каюту Ворона и трясу его, чтобы разбудить. Он медленно пробуждается и спрашивает, который час.
Я набрасываю на него его черную мантию, затем кладу его горчично-желтый пояс и щитки на запястья в ногах кровати стратега.
– Наша леди здесь. Пришло время отдать дань уважения.
Но на самом деле пришло время одолжить сто тысяч стрел.
Моя рука исчезает в тумане, когда я хватаюсь за борт лодки, чтобы сохранить равновесие. Ворон карабкается следом за мной, по звуку его кашель более влажный, чем обычно. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он вытирает рот краем рукава.
– Я же говорил тебе, что моя болезнь ухудшается вместе с моими перспективами, – комментирует он, и мне приходит в голову жуткая мысль о том, что даже если он начнет кашлять кровью, из-за его полностью черного одеяния это будет невозможно определить.
И почему, собственно, меня должно это волновать?
– И каковы твои перспективы? – интересуюсь я, когда гребец на носу лодки погружает весла в воду.
– Скажем так, у меня просто не очень хорошее предчувствие по этому поводу.
Я сажусь. Лучше мне побеспокоиться о заимствовании стрел, чем о благополучии Ворона.
– Наша леди наконец-то присоединилась к нам. Вполне естественно, что мы должны отчитаться перед ней.
– На джонке, – уточняет Ворон. – Вместе с остальной командой. – Он прислоняется к корпусу, его силуэт размыт в слабом свете. Волосы полностью распущены – он не потрудился собрать их даже наполовину, и кажется… уязвимым, когда вздыхает и закрывает глаза. – Во всем этом есть что-то неправильное. – Его голова наклоняется набок; челка падает на лоб. Я суетливо перебираю пальцами и поправляю свой и без того идеальный высокий хвост. – Как будто мы пытаемся улизнуть. – Один его глаз приоткрывается и смотрит на меня сквозь челку. – Только не говори мне, что мы действительно ускользаем вместе.
Теперь и мое сердце трепещет. Да, мы на лодке, плывем по прославленной Гипсовой Реке, справа и слева от нас горы, а вокруг невесомый, как паутинка, туман, но менее чем через десять минут эта идиллическая сцена превратится в ад.
Словно восприняв мои мысли, Ворон усаживается.
– Скажи что-нибудь.
Если бы только я могла рассказать ему правду, что все, что сейчас произойдет, – это мой гениальный замысел. Но даже я знаю, когда нужно быть скромной. Я не должна показаться ему орудием настолько острым, что от него лучше избавиться.
– Прекрати делать поспешные выводы, – приказываю я, что сразу же побуждает Ворона к поспешным выводам.
– Ты провалила все, что обещала Цикаде, – заключает Ворон, когда наша маленькая лодка выплывает из тумана. – Поэтому ты решила сбежать и впутать меня в это.
– Тише. – Я жестом приказываю ему замолчать, затем, прищурившись, смотрю на воду далеко впереди. Какой бы гладкой и тихой ни была река, кажется, что она живая и способна чувствовать. Водная гладь дрожит при каждом взмахе наших весел, каждый гребок приближает нас к уступу, где стоит на якоре Миазма.
Мгновение спустя появляется зловещий гранитный лик. Похожий на изогнутую челюсть, он прорезает воду; изрезанный бьющими в него волнами и увенчанный похожими на клыки пиками. Джонки Миазмы аккуратными рядами выплывают из тумана, а их алые паруса подняты, словно плавники.
Издалека раздается гудок – сзади. Ворон вскидывает голову, его взгляд устремляется к южным берегам, откуда мы пришли. Я тоже выглядываю, скорее для вида. Я уже знаю, чего ожидать: то, что сначала кажется темнотой в тумане, превратится во флотилию джонок, выстроенных в линию. Их количество, кажется, невозможно сосчитать – если только вы не тот, кто снабдил каждую соломой, чучелами и двумя матросами. Одним, который управляет, и другим, бьющим в барабаны.
– Ты только посмотри на это, – бормочет Ворон. – Целый флот на хвосте, и преследует он только нас.
Он поворачивается к нашему гребцу, по-видимому чтобы отдать приказ, но все, что он говорит, заглушается боевыми барабанами Южных земель. От этого низкого звука у меня дрожат кости. Миазма тоже это слышит. Сейчас она достанет свою подзорную трубу, чтобы оценить численность отряда, но никакое оптическое разрешение не позволит ей сфокусироваться на соломенном настиле или чучелах на палубе. Туман ограничит полученные сведения только тем, что примерно две дюжины южных кораблей направляются в ее сторону, выстроившись по прямой.
Это классический сценарий сражения, к которому Миазма привыкла, и она отдаст приказ лучникам на своих кораблях авангарда приготовиться и стрелять по ее команде. Флот без матросов – это вообще не флот. Убейте достаточное количество людей на борту, и атака будет предотвращена.
Теперь мы ждем. Миазма захочет подпустить корабли немного ближе, чтобы гарантировать, что ни одна стрела не будет потрачена впустую. Мой пульс учащается. Я так увлечена тем, как разворачивается мой хитрый план, что не замечаю Ворона, пока он не всовывает мне в руку запасное весло.
– Ты тоже греби.
– Я? – Разве похоже на то, что я создана для физического труда?
– Ты хочешь выжить или…
Что-то свистит над нашими головами.
Первая из многих выпущенных стрел.
Они свистят в небе. Сотни стрел. Тысячи стрел волнами проносятся над головой; лучники империи выпускают их и натягивают тетиву снова, натягивают и выпускают. Позади нас замолкают барабаны. Корабельные матросы Цикады ушли на нижние палубы, где они будут в недосягаемости для стрел, поражающих джонки и путающихся в соломенном настиле и чучелах, как иглы в подушечках для булавок.
Стрелы утихают. Миазма отозвала их. Но, следуя моей инструкции, корабельные матросы разворачивают каждую джонку, чтобы обнажить другую крытую соломой сторону. Снова начинается барабанная дробь, и снова летят стрелы империи.
Наш гребец побелел от страха. Не каждый день оказываешься в эпицентре войны. Но эпицентр – это лучшее место, где можно быть. Я объясняю ей это так, что мы укрываемся прямо под стрелами, летящими по параболической траектории, когда Ворон толкает меня вниз.
– Эй! – вскрикиваю я, когда мое плечо ударяется о дно лодки. – Что…
– Ты тоже, – приказывает Ворон гребцу. Затем, к моему ужасу, он бросается на меня сверху.
– Слезь с меня. – Я толкаю его, когда он обнимает меня за плечи. – Что ты вообще творишь?
– Спасаю твою жизнь, что уже стало традицией.
– Мы в безопасности.
– По какому закону? О метательных снарядах в движении? Лежи спокойно, – говорит Ворон, когда я начинаю извиваться. – Ты забыла закон человеческого тела. – Его теплое дыхание касается моей правой щеки, в то время как мою левую холодят доски. – Люди со временем устают, включая лучников.
Как по команде, шальная стрела вонзается в воду рядом с лодкой. Во мне вспыхивает гнев. Что это был за выстрел вполсилы? Но затем еще одна стрела попадает в саму лодку, и я в смятении понимаю, что Ворон прав. Я не учла лучников, которые не в полную силу выполняют свою задачу. Теперь они могут стать причиной нашей смерти. Или Ворона, который взял на себя смелость стать моим живым щитом.
– Слезь с меня, – рявкаю я, толкая его локтем. Я бы предпочла умереть, чем жить в долгу перед приспешником Миазмы.
– Зефир, пожалуйста… – Ворон толкает мою голову обратно вниз, и мой висок ударяется о доски.
Мое зрение тускнеет, как будто наступает ночь, а затем темнота окрашивается розовым и белым. Мои уши наполняет музыка цитры. Над головой расцветает небо. Я лежу в белой плетеной беседке.
Это тот сон.
О небесах.
Музыка цитры все еще звучит в моей голове, когда я прихожу в себя… находясь под Вороном. В лодке. Река успокоилась. Небо чистое. Туман рассеивается, и соломенные джонки поворачивают назад, с собранными стрелами. Наш гребец медленно садится. А Ворон… нет.
– Ворон? – Что-то впивается мне в плечо. Сильно пахнет железом. Стекает по моей шее. Я прикладываю ладонь.
Рука становится красной от крови.
8. Звено за звеном
Кровь.
Она пропитала древко стрелы. Красная деревяшка шириной в ладонь, полностью погруженная в Ворона. Врач извлекает ее.
Теперь ее держит Миазма. И с треском ломает. На землю падают щепки.
– Объяснитесь!
Слуги падают на колени, и на ногах остаюсь только я, чтобы столкнуться с яростью Миазмы.
– Юг отказывается подчиниться, – говорю я. Мой голос ломкий, как и мое самообладание. Я хочу смыть кровь, которая все еще на моих одеждах. Я хочу увидеть Ворона. Я не хочу быть здесь, в этом имперском лагере, воздвигнутом на вершине склона, и отчитываться перед Миазмой. – Нам едва удалось спастись, сохранив свои жизни.
– Остальные? – требовательно спрашивает Миазма, имея в виду наших с Вороном сопровождающих.
Я складываю руки за спиной.
– Их заключили под стражу.
– Ложь.
– Я не смею предполагать ничего другого.
– Допустим. Если они дезертировали, то так и скажи!
– Миледи, – начинает Слива.
– Молчать.
Слива захлопывает рот, но смотрит на меня с нескрываемой неприязнью. Напряжение в палатке такое же густое, как свиной жир. Даже врач ощущает его, когда входит. Он облизывает губы. Миазма рявкает на него, чтобы он поторопился.
– Говори, – приказывает она после того, как тот кланяется. – В каком он состоянии?
Будь я глупее, я бы подумала, что она действительно заботится о Вороне как о человеке.
– Мастер Ворон поправится при соблюдении строгого постельного режима и курса лечения.
– Хорошо. Его жизнь – это твоя жизнь. Если он умрет, умрешь и ты.
Врач снова кланяется, как будто так и должно быть. После того как он удаляется, Миазма тоже отходит, садясь на свой стул впереди. Слуга подает чай. Она обхватывает рукой чашку. Я беру себя в руки, ожидая, что и чашку она может зашвырнуть в кого-нибудь.