Головы, куски позвоночника, кисти рук, ребра, почерневшая плоть и белоснежные кости, куски сала, прилипшие к камням, руки и ноги, свисавшие с ветвей тополя, куда их затащила пума или рысь. Повсюду разбросаны ружья, луки, ножи, уже тронутые ржавчиной. Здесь было столько мертвых тел, что их не под силу сожрать волкам, койотам и медведям. Солнце выжгло человеческую плоть, но видно было, что никто из них не скальпирован. Не представляю, кто мог такое сотворить с людьми.
Большую часть лошадей распугали или загрызли волки, но несколько дюжин самых ручных или просто беспомощных паслись в отдалении; громадная серая кобыла все еще оседлана, хотя седло сползло ей под брюхо и почти не давало ходить. Гикнув, я заржал, подражая жеребцу, и поскакал к ней, кобыла застыла, покорно дожидаясь избавления. Я перерезал подпругу, седло с глухим стуком шлепнулось на землю, кобыла вздрогнула, сделала шаг, другой и перешла на рысь. На ляжке у нее красовалось армейское клеймо, а седло-то было индейское — вот уж, наверное, повидала старушка на своем веку.
Одно типи было закрыто наглухо, завалено камнями и ветками. Не спешиваясь, я осторожно разрезал веревки, державшие полог. Внутри валялись два мертвых грифа и еще — множество маленьких тел, сложенных аккуратной поленницей. Кто бы ни сложил их тут, ему явно не хватило сил похоронить их по-человечески, или они умирали слишком быстро и просто не хватило времени. Наверное, оспа или холера или еще какая зараза. Я развернул коня и, пришпорив, заторопился к Тошавею и остальным.
— Их волосы на месте?
— Да.
— Сколько их там?
— Сотни. Может, даже тысячи.
— Думаю, примерно тысяча. Ты ничего не трогал?
— Почти нет. Одно только типи, которое на самом солнцепеке.
Тошавей окинул взглядом каньон — красиво здесь.
— Пожалуй, не самое плохое место, чтобы умереть.
— Кто эти люди?
— Думаю, племя Шустрого Пса. Команчи тенева. Их земли далеко отсюда, и если они поставили здесь лагерь, значит, бежали от чего-то. Наверное, от тасия[59], — он тронул лицо кончиком пальца. — Подарок Великого Белого Отца.
Я завел коня на середину ручья, долго скреб и отмывал его ноги и копыта, потом точно так же поступил со своим телом. Ночью я спал отдельно от остальных. Через несколько дней, когда мы были уже недалеко от деревни, я еще раз до скрипа вымылся в ближайшей речке. Попросил Неекару принести мне мыла из юкки и оставить в сторонке, не приближаясь. Потом еще раз помыл своего коня.
В деревне все было готово к большому празднику и танцу со скальпами. Старый лекарь отвел меня в свое типи, велел раздеться. Он долго окуривал меня дымом кедра и шалфея, потом обтирал тело листьями. Я сказал, что уже мылся с мылом, но лекарь считал, что дым действует лучше.
Спустя несколько недель проезжали команчеро[60], они рассказали, что видели индейцев, которые охотились на бизонов. Тошавей велел собираться на разведку.
— Дай мне ружье — из тех, что взяли у тонков, — с восторгом отозвался я.
Он, должно быть, что-то предчувствовал, потому что без всяких возражений протянул мне ружье, да еще выдал дюжину бумажных пыжей.
Ночью мы жгли костры, но обязательно в оврагах и далеко от деревьев, чтобы ничто не отражало свет. И вот посланные вперед воины вернулись и сообщили, что какие-то индейцы там, в прерии, разделывают бизона. Похожи на делаваров. Делавары были прекрасными следопытами и лучшими охотниками из всех восточных племен и вообще серьезным противником, хотя команчи никогда не признали бы этого.
В эту ночь мы решили не разводить огонь. Делавары тоже не разжигали костров, хотя не могли знать, что мы их выследили. Они короли восточных равнин, а мы — короли западных, и вот они забили два десятка бизонов, но даже не могут развести костер, чтобы отпраздновать это, и тихо сидят в темноте.
Серый рассвет вставал над прерией, стелился туман. Во все стороны разбегались лошади, люди кричали, я не мог отвести глаз от человека, из тела которого торчало четыре или пять стрел, но он продолжал спокойно заряжать свой мушкет. Из полумрака вынырнул воин и пронзил его копьем сзади. Неекару. Раненый все еще продолжал извиваться на земле, но Неекару словно бы ничего не заметил.
Прочих делаваров быстро угомонили, но один умудрился вывернуться. Я стоял поодаль, и он пробежал прямо рядом со мной; я выстрелил, но, кажется, промазал, делавар не замедлил бег.
Я смотрел ему вслед и понимал, что должен делать. Перезаряжать ружье некогда, и я знал, что даже в пылу схватки Тошавей и Писон следят за мной. Пока я все это обдумывал, они вдвоем добили индейца, с которым боролись, заметили убегающего делавара и бросились следом.
Я отстал. Никогда в жизни я так не погонял коня. Цепочку из четырех всадников, растянувшуюся по прерии, возглавлял делавар. Он мчался верхом на скакуне, и расстояние между нами увеличивалось с каждым шагом, делавар уже на полмили впереди, но укрыться здесь негде, ни каньонов, ни леса, только открытая прерия. Внезапно лошадь Тошавея споткнулась, они столкнулись с Писоном, и я пронесся мимо них.
На спине делавара поблескивала полоса крови из раны, оставленной моей пулей, и я принялся нахлестывать коня с новой силой, совершенно не представляя, что буду делать, если все же сумею его догнать.
А потом он упал. Попытался перепрыгнуть через овраг, а лошадь сбросила его. Он рухнул в густую траву.
В мгновение ока, даже не успев ничего сообразить, я оказался рядом, натянул тетиву. Стрела ушла на несколько футов в сторону. Руки дрожали, конь подо мной нетерпеливо перебирал ногами, и мне пришлось спешиться.
Делавар не шевелился. Чуть успокоившись, я внимательно пристроил следующую стрелу и едва успел поднять голову, чтобы заметить, как одним движением он перекатывается на спину, натягивает тетиву и стреляет.
В следующий миг я уже смотрю на стрелу, торчащую из моего тела. И почти сразу понимаю, что ничего страшного не произошло, и просто выдергиваю стрелу.
Потом-то я сообразил, что делавар был настолько слаб, что не сумел толком натянуть лук, смертельный выстрел остановила перевязь моего колчана. Но в тот момент я стремительно вскинул лук, тщательно прицелился и поразил делавара прямо в живот. Стрела вошла по самое оперение.
Он шарил рукой по земле, пытаясь дотянуться до колчана. Я выстрелил еще раз, и еще. Делавар ухватил мою первую стрелу, застрявшую в земле, дернул, явно собираясь послать ее в меня же. Я выпустил в него весь запас своего колчана, и он наконец затих. Но не умер. Я понимал, что должен добить его, но не мог заставить себя подойти ближе; мне неловко было слушать, как у него что-то булькает внутри, когда он дышит. И стыдно было, что я стрелял так плохо, что боюсь этого человека, почти покойника. А потом кто-то толкнул меня в спину.
Тошавей и Писон. Я даже не слышал, как они подъехали.
— Ку’е тсасимапе[61], — кивнул на делавара Тошавей.
— И поторопись, — добавил Писон. — Пока он не умер.
Делавар лежал на боку, пришлось перекатить его на живот. Поставив ногу ему на спину, я сгреб волосы в пучок; он поднял было руку, протестуя, но я решительно полоснул ножом, делая круговой разрез. Делавар при этом непрерывно хлопал меня по руке.
— А теперь отрывай, — приказал Писон. — Одним махом.
Скальп оторвался с хрустом, как сухая ветка, и делавар затих. Отойдя на несколько ярдов, я обернулся. Этот окровавленный кусок мог быть чем угодно — мясом бизона или телячьей шкурой. Солнце всходило, нога начинала саднить: я порезался своей собственной стрелой, которая торчала из спины делавара. Он испустил последний злобный стон, а я вдруг почувствовал себя заново рожденным. Я смотрел на тело, распростертое на земле, утыканное моими стрелами, на траву, залитую его кровью, и словно откровение снизошло на меня: я почувствовал себя так, будто избран самим Господом. Я подбежал к Тошавею и Писону и обнял сразу обоих, не в силах справиться с чувствами.
— Чертов бледнолицый малыш, — ухмыльнулся Писон. И обернулся к Тошавею: — Похоже, я должен тебе лошадь.
Мы вернулись, захватив восемь скальпов, и был большой танец, но еще прежде Писон поведал историю о том, как я в одиночку гнался за делаваром, вооруженный одним луком, как настоящий воин команчей, а всем известна, напомнил Писон, невиданная ловкость Тиэтети в стрельбе из лука. На этом месте грянул общий хохот, и я даже немножко обиделся. Нет, это не смешно, продолжал он, с Тиэтети сражался не какой-то жалкий Неме Теека[62], а настоящий воин, а Тиэтети не умеет стрелять с лошади. Его могли убить выстрелом прямо в сердце, и лишь чудо остановило стрелу. Теперь ясно, каков наш Тиэтети?
Остаток ночи лекарь, который очищал меня от оспы, рассказывал всем и каждому, что стрелу остановила волшебная медвежья мазь, которую он мне дал, но никто ему не верил. Делавар был тяжело ранен, у него пуля застряла в легком, потом конь сбросил его на каменистую землю, но догони я его минут на пять раньше, и он с легкостью всадил бы в меня стрелу до самого позвоночника. Даже умирая, он сумел бы убить меня, если бы не перевязь из плотной кожи бизона. Но к окончанию праздника все эти детали уже не имели значения, в этом и заключался смысл танца со скальпами — мы Избранный Народ, мы бессмертны, наша слава вечна, и наши имена будут потрясать вселенную, даже когда все мы исчезнем с лица земли.
Ночью я внезапно открыл глаза. Я лежал во дворе нашего старого дома, надо мной стоял какой-то индеец. Я видел, как стрелы вонзаются в тело, но не верил своим глазам; я припомнил, что сильно ударился головой, видимо, меня контузило. Юный воин команч на кого-то похож, и, всматриваясь, я начал узнавать его лицо.
Наутро я все еще чувствовал дырки от стрел. Солнце ярк