о светило прямо через открытый полог типи, Неекару и Эскуте курили у входа. Я вышел, присел рядом с ними. Подбежали трое мальчишек, с которыми я обычно охотился. Все они гораздо лучше меня стреляли из лука, лучше справлялись с лошадьми, но сесть не осмелились: я теперь был для них старшим. Неекару взмахом руки отогнал мальчишек.
— Хватит тебе с ними возиться, — сказал он.
Эскуте велел матери принести нам поесть — сладкие пирожки с плодами боярышника; ягоды растирали с салом и обжаривали над огнем. Мы с Неекару поблагодарили, Эскуте молча взял свою порцию и принялся за еду. Поймав мой взгляд, он пояснил:
— Мы охотимся, воюем, нас могут убить в любой момент. Уезжая, мы не знаем, вернемся ли к племени. И все это знают. Половина наших воинов не доживает до своей сороковой зимы.
Пришел Жирный Волк, старший сын Тошавея, и с ним его жена.
— Так это и есть знаменитый маленький бледнолицый?
— Ты стал мужчиной, Тиэтети, — сказал Эскуте. — Уверен, Жирный Волк ценит твое уважение, но не стоит прятать глаза.
Жирный Волк крепко ухватил меня за подбородок, потрепал дружески.
— Не слушай моего придурковатого братца. Он вечно бесится, встречаясь со мной. Это Жуткая Лентяйка, — продолжил он, показывая пальцем себе за спину. — Ты, конечно, видел ее раньше, но раз уж ты теперь настоящий мужчина, можешь поболтать с ней. И обрати внимание на ее, к сожалению, мягкие ручки.
Жуткая Лентяйка, молча стоявшая за спиной мужа, улыбнулась и махнула ладошкой. Я не видел индианки красивее — лет двадцати, бархатная кожа, блестящие волосы, идеальная фигурка; все вокруг открыто сокрушались, что такая красота будет испорчена после рождения детей. Ее отец просил за нее пятьдесят лошадей, просто безумная цена для Тошавея, но он неприлично баловал своих сыновей — достаточно пожить хоть пару дней рядом с Эскуте, чтобы это заметить, — отдал за невесту целый табун, и свадьба состоялась.
Жирный Волк ростом не уступал брату, но хотя лицо его все еще было молодо, фигуру портило солидное брюшко, а руки стали дряблыми и иссохшими, почти как у старика. Так мог бы выглядеть Тошавей, если бы перестал охотиться и сражаться с врагами. Я постарался как можно более равнодушно кивнуть Жуткой Лентяйке.
Жирный Волк, приподняв повязку, рассмотрел мои раны — порезы все еще сочились кровью.
— Дьявол меня побери, — пробормотал он. — Никогда в жизни не видел такого на теле живого человека. — Удивленно разглядывая меня с ног до головы, он заключил: — Отец много говорил о тебе, но он вообще добряк, и мы думали, что ты ему просто очень понравился. Теперь я вижу, что он был прав. Это не шутка. — Он обнял меня за плечи; очень чувствительный для индейца. — Если тебе что-нибудь понадобится, сразу приходи ко мне. И не болтайся все время с моим братцем, он противный маленький засранец.
И ушел, уводя с собой красавицу-жену.
— Жирный ублюдок, — буркнул тот самый брат, когда они уже не могли его расслышать.
— Эскуте надеялся, что Жирный Волк отправит жену к нему, но до сих пор Жирный Волк не собирался ни с кем делиться.
— У меня полно своих таи’и[63]. Мне не нужны подачки толстяка. — Эскуте покосился на Неекару. — Но с другой стороны, ты…
— Мне хватает своих.
— Ага, старух.
— Вроде твоей матери.
— Я тебе этого не спущу.
Повисла тишина. Я придумал кучу историй про разных девчонок, с которыми у меня что-то было, но Неекару и Эскуте все и так про меня знали.
После обеда я спустился к ручью почистить свой трофей.
Отскоблил мясо и жир, сполоснул, потер шершавым камнем, еще разок сполоснул, тщательно отодрал тоненькую пленочку фасции, пока вся внутренняя поверхность скальпа не стала белой, чистой и мягкой. Потом набрал воды в деревянную миску, добавил туда мыльной юкки и тщательно промыл волосы, аккуратно расправляя прядь за прядью и стараясь не дергать резко, как будто делавар все еще мог что-то чувствовать; я распутал все колтуны, выбрал травинки, перхоть, засохшую кровь и прочий мусор. Я расплел его косы и заплел заново, пристроив на прежние места все красные и бирюзовые стеклянные бусы. Потом растер сало с костным мозгом и старательно втер эту массу в кожу скальпа, дал подсохнуть и натер еще раз. Растянул свой трофей на распялке из ивняка, отнес к типи и повесил сушиться в тени.
В тот вечер мы болтали допоздна. Я повесил скальп над своей головой и любовался, как он вращается в потоках теплого воздуха, поднимающегося от очага. Угли потемнели, мы уже засыпали, как вдруг снаружи что-то зашуршало, словно кто-то пытался забраться в типи. Парни насторожились. Судя по прическе, ночным гостем оказалась женщина, но прочее в темноте было не разглядеть.
— Если ты пришла к Эскуте, то я здесь.
— А Неекару прямо перед тобой, по ту сторону очага.
— Вы оба, размечтались, — произнес женский голос. — Забудьте, что я вообще здесь.
— Жена Жирного Волка. Ты смеешься надо мной.
— Где тут Тиэтети?
— Он здесь, — отозвался Эскуте. — Ты с ним сейчас разговариваешь.
— Он здесь или нет?
— Вот уж не знаю. Тиэтети, ты тут? Нет, наверное. Я видел, как он пошел на пастбище. Трахни Кобылу собирался показать ему пару приемов.
— Какой же ты засранец, Эскуте, — рассмеялась Жуткая Лентяйка.
— Но ведь забавный?
— Иногда.
— Неекару, у меня плохие новости. В тысячный раз в наше типи пришла женщина, и опять не к тебе.
— Отвали, — буркнул Неекару.
— А Тиэтети, — торжественно объявил он, — пришла пора становиться мужчиной. Этот процесс требует физической близости. И если ты, конечно, не предпочитаешь наблюдать, как действует мастер, тебе лучше сказать этой женщине, самой прекрасной из женщин команчей, хотя и самой ленивой, где в этом типи лежишь именно ты.
— Я тут, — робко пролепетал я.
— Неекару, тощий извращенец, не думай, что сможешь валяться здесь и тихо дрочить. Давай поднимайся, не мешай Тиэтети.
— Be’а тса накекупаре[64].
— Я бы предпочел остаться, — возразил Эскуте. — Потому что я мудрый, великий воин и когда-нибудь стану вашим вождем.
Они с Неекару собрали свои одеяла и выбрались наружу.
— Тиэтети, скажи что-нибудь, чтобы я могла отыскать тебя.
— Иди направо, вдоль стенки.
Я почувствовал, как ее руки коснулись одеяла. В полной темноте лишь по тихому шуршанию ткани можно было догадаться, что женщина снимает одежду. Она скользнула под одеяло. Кожа у нее была такая гладкая. Она поцеловала меня в шею, тонкие пальцы погладили живот; я хотел было обнять ее, но она удержала мою руку, продолжая ласкать живот, бедра; мне, наверное, надо было что-то сделать в ответ, и я потянулся к пушистым волоскам у нее между ног, но она опять остановила меня. Я покорился. От меня вроде ничего не требовалось. Она взрослая женщина, и командовать должна она.
Она явно думала так же. Нежные ноготки щекотали мою грудь, игриво пробегали по бедрам, а она медленно и томно целовала мне шею. Это продолжалось гораздо дольше, чем я себе раньше воображал, но в конце концов она оказалась на мне верхом, а я — внутри нее.
С шумом отодвинулся полог типи, Эскуте просунул голову внутрь:
— Ну как, долго, жена Жирного Волка? Минуту? Дай-ка угадаю, он уже пеа[65].
— Пошел вон, — совсем не злобно огрызнулась она. — Иди дрочи с Неекару.
Она чмокнула меня в нос. Прижалась крепко-крепко, я начал было двигаться, но она удержала меня:
— Погоди. Тебе так нравится, маленький братец?
Я промычал что-то невнятное.
Она шевельнула бедрами:
— А так? Хочешь так?
— Да.
— Хмм. А может, не надо…
Я промолчал.
— Нам лучше просто полежать так, — шепнула она.
Я нервно откашлялся.
— Мне тоже хорошо, — нежно сказала она.
Чувство невероятной близости охватило меня. А потом она начала медленно двигаться, продолжая сжимать мои руки. От нее пахло свежо и сладко.
— На самом деле меня зовут вовсе не Жуткая Лентяйка, — нежно прошептала она. — Мое настоящее имя — Одинокая Птица.
До возвращения Неекару и Эскуте мы с Одинокой Птицей сделали это пять раз. Я ждал, что Эскуте обязательно что-нибудь скажет, но он промолчал; они с Неекару пошептались, потом Неекару забрался под одеяло, а Эскуте тихонько подполз к нам. Он нащупал пышные волосы Одинокой Птицы, осторожно коснулся моего лица, похлопал меня по груди и сказал что-то на языке команчей. Я не понял ни слова, а Одинокая Птица что-то пробормотала сквозь сон в ответ, и тогда Эскуте наклонился и поцеловал ее волосы и еще раз похлопал меня и поцеловал в лоб. И вернулся на свое место.
Я проснулся. Разбудил Одинокую Птицу, и мы сделали это еще раз.
На рассвете, когда кружок неба в дымоходе нашего типи из черного стал серым, она приподнялась. Я потянул ее обратно.
— Нет, — шепнула она. — Уже поздно.
— Расскажи, почему тебя прозвали Жуткой Лентяйкой.
— Потому что я выполняю работу всего за десятерых мужчин, а не за пятьдесят. — Склонившись, она нежно поцеловала меня. — На людях не смотри на меня. Может, у нас с тобой никогда больше ничего не случится. Мой муж впервые отправил меня к другому мужчине, и не представляю, в каком настроении он меня встретит.
А несколько часов спустя Неекару, Эскуте и я сидели у костра, ели сухую лосятину и глазели на повседневную суету лагеря. Эскуте был не в духе. Обычно он подолгу возился со своей прической, тщательно завязывая волосы в пучок на макушке, но сегодня даже не подновил краску на лице.
— Жирный Волк рассердится на меня? — осторожно спросил я.
— Он отрежет твой маленький шустрый член. Надеюсь, оно хотя бы стоило того.
— Не слушай его, — успокоил Неекару. — Все хотели бы переспать с Жуткой Лентяйкой, а удалось только тебе, кроме, конечно, того парня, который заплатил за нее пятьдесят лошадей.