Вскоре судья устроил барбекю для важных шишек города и пригласил репортеров с Востока. Меня попросили одеться по-индейски и показать что-нибудь эдакое. То, что умеют индейцы, по большей части в цирке не покажешь: как выслеживать дичь, к примеру, или угадать настроение человека по его следам. Поэтому я попросил коня, пронесся галопом несколько кругов по заднему двору, выпустив несколько стрел в тюк соломы. Судья сначала предложил стрелять в деревяшку, но об этом и речи не шло, так можно попортить стрелы, а их, как и лук, сделал для меня сам Дедушка, и я не собирался рисковать такими ценными вещами — разве только по живой мишени. Я гарцевал верхом, а публика выбирала для меня цели. Судья показал на белку в ветвях дуба, и я легко сбил ее с ветки, а следом еще и голубя. Зеваки аплодировали. Неподалеку в траве я приметил черный глаз, кроличий, и пустил в него стрелу. Репортерам стало дурно, когда кролик взвизгнул и перекувыркнулся в воздухе, но судья расхохотался и сказал: «А у этого парня отличное зрение, а?» Жена строго глянула на него, и он тут же объявил, что представление окончено. Негры придушили кролика до конца и утоптали дерн на газоне.
Мы пили чай, и тут они начали расспрашивать меня про Желтые Волосы, то есть Ингрид Гетц, они так ее называли. Во время моего выступления она заявила, что ей нездоровится, и ее отвезли домой на плантацию. Я-то понимал, в чем дело.
Судья, сидевший ближе всех, спросил:
— Ты ее хорошо знал?
— Нас захватили одновременно.
— Значит, вы были знакомы.
— Отчасти.
— Это что, правда, что она девственница? — Это репортер «Нью-Йорк дейли таймс».
Сначала я хотел было подставить ее, уж слишком противная девица, но все-таки не смог.
— Ну конечно, — выдавил я. — К ней никто не прикасался. Она была членом племени.
— Сомнительно что-то, — пробормотал судья. И несколько неуверенно продолжил: — Коли так, это первый известный мне случай, потому что обычно захваченных пленниц имеет все племя. А частенько и все заезжие гости. — Он смущенно кашлянул в кулак.
— С ней все было иначе, — сказал я. — Многие храбрые воины хотели на ней жениться, но она не соглашалась. Она вообще сторонилась мужчин.
Судья изумленно вытаращился на меня.
— Думаю, это потому, что на ней хотел жениться молодой вождь, но он погиб в сражении, и это разбило ей сердце.
— А у нее были какие-то отношения с этим вождем? Интимные или вроде того?
— Нет. У команчей с этим очень строго.
— Бедная девочка, — вздохнул репортер. — Она могла стать туземной царицей.
— Может, и так.
Судья все не сводил с меня глаз, пытаясь понять, с чего вдруг я несу такую невероятную чушь.
— Полагаю, это подтверждает, что краснокожий может вести себя благородно, если пожелает, — заявил репортер «Дейли таймс» и гордо поглядел на судью. — В отличие от того, что нам рассказывали.
Судья предпочел промолчать.
— Ясно как день, — продолжал янки. — Если индейцев оставить в покое… с ними не будет никаких проблем.
— Простите, а вы откуда родом?
— Из Нью-Йорка.
— Это мне известно, но из какого племени? Сенека? Каюга?
Репортер усмехнулся.
— Может, эри или мохава, могикане, монтаука, шиннекока, делавар, онейда, онондага? Или из моего любимого, пуспатук? Это ведь ваши соседи. Вы участвуете в их танцах со скальпами?
— Да хватит вам, — буркнул северянин.
— В вашей части страны не осталось индейцев, потому что вы перебили их всех. Поэтому нам страшно любопытно, когда вы изо всех сил стараетесь заставить нас проявлять гуманность. Как будто в отличие от дикарей, которых уничтожил ваш дедушка, наши дикари чрезвычайно добры и мудры.
— Но взгляните на эту женщину. Ее держали в неволе, однако не надругались над ней.
Судья открыл было рот, но замер, помолчал и после паузы все же выговорил:
— Ну да, похоже на то.
Две недели спустя Ингрид Гетц уехала куда-то на Восток с тем самым репортером. Больше я о ней ничего не слышал.
Примерно в то же время судья Блэк сообщил, что мой отец погиб. Где-то на границе, в отряде рейнджеров. Женщина, которая называла себя его вдовой, узнала из газет о моем освобождении, написала судье и предложила отправить меня к ней.
Говорят, когда мой отец вернулся и увидел, что его дом сожжен, а родные убиты или угнаны в рабство, он записался в рейнджеры и даже умудрялся уцелеть целых два года, но на третий его убили. В те дни техасские рейнджеры теряли до половины отряда за каждый рейд; их могилы по всему штату, часто по трое-четверо в одной яме. Отца убили мексиканцы. Вот все, что было известно.
Я взял лук, надел брюки, которые купил для меня судья, чтобы меня не приняли за индейца, и пошел прогуляться к реке. Думал, буду горько рыдать, но ничего не вышло, и еще я никак не мог сообразить, предаю я таким образом Тошавея или нет, а потом решил не морочить себе голову этим. Ночью мне приснилось, что мы с отцом стоим перед нашим старым домом.
— Ты бы не смог нас догнать, — говорил я ему. — Никто бы не смог.
А потом он пропал, а я так и не понял, кого пытался убедить — его или самого себя.
Судья говорил, что все в порядке, но я понимал, что вношу смятение в его семью, потому что его дочери раскрашивали лица и носились по дому с боевым улюлюканьем.
Супруга судьи подозревала, что без моего влияния не обошлось. Она была из тех, кто любит спасать людей, но у нее было столько правил, что я просто не в состоянии был уследить за всеми.
После завтрака я уходил к реке, высматривая, что бы такого подстрелить. Судья взял с меня слово, что буду носить одежду бледнолицых. Он боялся, что меня случайно прибьет кто-нибудь из горожан.
Я старался не охотиться на птиц, которые нравились жене судьи. Однажды принес на кухню четырех уток и фазана.
— Отличный выдался денек, как я погляжу. — Судья сидел с книжкой на террасе.
— Да, сэр.
— Тебе было бы нелегко привыкнуть к школе, а?
Я кивнул.
— Вот интересно, как быстро белые дети усваивают повадки индейцев, а маленькие индейцы, воспитанные в семьях белых, так и остаются дикарями. Ну, ты-то, конечно, не ребенок.
— Нет, сэр.
— Индейцы, конечно, ближе к природе, к самому духу ее. Это несомненно. — Он захлопнул книгу. — Но к сожалению, для такой жизни не остается места, Илай. Твои и мои предки стали отдаляться от природы в тот самый момент, когда бросили в землю первое зерно и прекратили мигрировать, как другие животные. Обратного пути у нас нет.
— Не думаю, что пойду в школу, — ответил я.
— Ну, если останешься здесь, то в какой-то момент тебе придется это сделать. Особенно если будешь жить под крылом моей супруги. Здесь не принято спать под одной крышей с дикими индейцами.
Я хотел сказать, что у меня в поясе спрятаны два скальпа, что я охотник, следопыт и наездник — лучше любого бледнолицего в этом городишке. Что за идиотская мысль отправлять меня в школу вместе с детишками. Но вместо этого сказал:
— Знаете, наверное, мне надо проведать новую жену моего отца.
Она жила в Бастропе, там всегда неспокойно.
— Не торопись, — попросил судья. — Мне с тобой нравится. Но даже там, если ты намерен строить собственное будущее, придется получать образование, насколько болезненным это ни покажется.
— Я мог бы прямо сейчас записаться в рейнджеры, — возразил я.
— Верно. Но мне кажется, ты хотел бы большего, чем провести жизнь среди бандитов и наемников.
Меня это задело, но я промолчал. Попытался представить, что же такое он обо мне думает, для чего нужно образование. Да нет, просто бледнолицые помешаны на своих правилах. Но они побеждают. И сам я тоже белый.
Негр-слуга принес нам холодного чаю.
— Кое-что не дает мне покоя, — задумчиво проговорил судья. — Эта Ингрид Гетц, с ней ведь обходились точно так же, как с остальными пленницами, верно?
— С ней обходились ровно так, как вы думаете.
— То есть ты выдумал эту историю, чтобы защитить ее?
— Да.
Он кивнул.
— Рад признать, что жизнь с дикарями не лишила вас человечности, мистер МакКаллоу.
— Благодарю вас, сэр.
— И еще одно. Пропала любимая персидская кошечка моей супруги, и она беспокоится, что ты можешь иметь к этому отношение.
— Абсолютно никакого.
— А как вообще индейцы относятся к кошкам?
— Ни разу ни одной не видел. Вот собак много, да.
— Они ведь едят собак?
— Это шошоны, — возразил я. — У команчей собаки и койоты — священные животные. За подобное ты будешь проклят.
— Но людей-то они время от времени едят?
— Это тонкавы.
— А команчи — никогда?
— Если кто-то из команчей съест человечину, его тут же убьют, в племени считают, что у такого человека возникает привычка.
— Интересно, — протянул он и поскреб подбородок. — А эти Пляски Солнца, о которых все говорят?
— Это киова. У нас такое не принято.
Вскоре после отъезда Ингрид торговцы привезли еще двух пленниц, сестер из Фредериксберга. Большой был шум. Пока люди их не увидели. У одной нос был отрезан. Вторая внешне выглядела нормально, но сошла с ума. В газете поместили объявление, но что делать с ними, никто не знал; они были слишком молчаливы и подавлены, чтобы заинтересовать репортеров и публику, так что в итоге их просто поселили в пустом домике при церкви. По просьбе судьи я заглянул к ним, попытался расшевелить, но как только заговорил на языке команчей, они как язык проглотили. Через несколько недель обе утопились.
Что, конечно, избавило всех от лишних хлопот, поскольку приличное общество теперь считало их шлюхами, индейскими подстилками, которых покрывали все кому не лень. Но в отличие от проституток, которые при желании могли изменить образ жизни и вернуть себе доброе имя, эти женщины были не властны над тем, что с ними произошло, и, следовательно, ничего изменить не могли.
Я окончательно устал от дома судьи и перебрался спать на улицу. Несколько раз у меня были мелкие неприятности из-за того, что одалживал соседских лошадей или постреливал из лука соседских свиней да вдобавок на меня теперь вешали все мелкие кражи в округе, хоть я и не имел к ним ни малейшего от