замолчал.
Русские корабли догорели. Как свитки бересты в костре, они бесшумно распались на куски. И сразу же, под бой барабанов, из-за поворота показались разбойничьи ладьи. Первая, вторая… Пятая…Они шли и шли, их было много — сорок сороков, и на каждой — по пять десятков могучих рогатых воинов…
— Дунн… Тунн…
В безветренной тишине барабанный бой с погребальной скорбью разносился над рекой. Волху казалось, что это его сердце отмеряет последние удары. Он как во сне слышал голоса воинов:
— Откуда их столько взялось?
— А гребцов видел? Все здоровенные, как на подбор…
— Шлемы — жуть!
— Может, и правда, нелюдь какая прет?
Ладьи двигались медленно, словно их сдерживал загустевший от мороза воздух, — к полудню заметно похолодало… Понадобились часы, чтобы вся армада скрылась за поворотом.
Все! Условия, поставленные разбойниками, выполнены.
— Возвращаемся! Бегом! — отрывисто приказал Волх.
И маленький отряд пустился бегом вдоль берега. Глядя на них, на кораблях кто-то засмеялся. Барабаны застучали чаще, весла замелькали быстрее. Гонка началась.
Но в этом соревновании у пешего отряда не было шансов. Спустя час словене с русами перешли на шаг, потом снова бежали и снова шли. Холод обжигал обезвоженные глотки. Сайми старалась не отставать от мужчин. Она слышала только, как кровь отдается в висках:
— Дунн… Тунн…
Но стоило кому-то остановиться, как хриплый крик Волха срывал его с места:
— Бегом!
Так продолжалось до заката — когда отряд еле волочил ноги, а хвост каравана едва виднелся вдали.
— Бегом! Бегом! — со свистом дышал Волх.
Вдруг Мар встал как вкопанный, и все русы остановились вместе с ним.
— Все, хватит безумствовать, князь. Смирись: нам все равно не успеть раньше кораблей.
Волх обернулся на месте, так что лохмотья его аксамитовой рубахи затрепетали перьями, и выхватил меч. Вид у него и в самом деле был безумный.
— Не смей мне людей мутить! — прорычал он.
— Это… мои… люди, — ответил Мар сквозь одышку. — И я не дам загнать их до смерти. Что нам осталось? Только погибнуть у осажденного города. Так пусть у нас будут силы, чтобы сделать это достойно.
Волх медленно опустил меч. Ему вдруг стало стыдно и за этот бег, и за то, что он вообразил себя царем Леонидом. Он просто соломенная кукла, из которой выдернули стержень. Мар прав: им не успеть, даже если бежать бегом день и ночь. Город будет окружен кольцом осады, и маленький отряд сможет только найти отчаянную смерть, бросившись на вражеские мечи.
— Погодите, — нахмурился Бельд. — Они почему-то остановились. Надо бы подняться вон на тот холм и посмотреть, в чем дело.
— Так река же… — ахнул кто-то из русов. — Река же стала!
Волх недоверчиво уставился на реку, потом со всех ног бросился к холму. С его вершины открывался вид на широкий разлив реки, на котором сгрудилась разбойничья армада. Позади река чернела живой ртутью, а впереди… Из-за туч пробилось вечернее желтое солнце и заблестело на матовом льду.
Волх проглотил слезы. Что это? Чудо? Случайность? Удача? Божья милость? Волх не знал, кому он шептал онемевшими губами «спасибо». Барабаны смолкли, и только удивленно кричала над лесом речная птица.
Спустя двое суток изматывающего пути, холодным утром потрепанный отряд вошел в город.
Встреча, увы, прошла без цветов. Новгородцы с ужасом провожали взглядами князя и княгиню. Женщины всхлипывали, прикрывая платками рты.
Сайми шла простоволосая, с убитым лицом. Она опиралась на руку Бельда, но, кажется, не понимала, что делает.
Волху каждый взгляд жег спину. Победоносной авантюры не получилось. Подвиг царя Леонида так и остался легендой из книг. Радость воссоединения с городом, на которое он уже не рассчитывал, сменилась унизительным чувством вины. Только теперь он распробовал в полной мере, какова неудача на вкус.
Почти у самых ворот навстречу отряду вышел Клянча. Он сходу рухнул на колени:
— Волх Словенич! Сынок твой… Боян…
Темные кудри новгородского воеводы были покрыты пылью. Нет, понял вдруг Волх. Это же не пыль, это седина! Плохи наши дела, — подумал он. А вслух сказал:
— Я все знаю. Ты бы встал, народу хватит потехи на нас любоваться.
— Домой, домой, — заторопил Бельд, одной рукой обнимая Волха, а другую протягивая Клянче.
Пошли в хоромы. По дороге Волх оглядывался — и не узнавал Новгорода. Вроде еще никто в открытую не объявил горожанам, что им угрожает осада, но у города уже сжалось сердце от дурных предчувствий. Ожидание беды повисло тяжелой дождевой тучей. Волх помнил — так уже было, и его передернуло от печального чувства узнавания.
Паниковали пока вполголоса. Подвывали в кулачок женщины, хмуро перешептывались мужчины. В руках у многих Волх заметил ведра и топоры. Появились и пустые дома — но не брошенные впопыхах, а аккуратно заколоченные. Только маленькая грязная собачонка истошно лаяла и юлой вертелась на мостовой.
Собрались в Тайной палате — Волх, Бельд, Мар, Клянча и Булыня.
Бельд обстоятельно и бесстрастно рассказал, что случилось на реке.
— Такие дела, — подытожил он. — Река дала нам отсрочку, но осады не избежать. А у вас тут какие новости?
Клянча с Булыней переглянулись.
— У нас, Волх Словенич, новости плохие. А еще очень плохие. С каких начинать?
— Все равно.
— Тогда вот плохая. Когда Боян пропал, — Клянча опустил голову, — Мичура…
— Мичура удавился, — мрачно сообщил Булыня. — Мы искали мальчика и не уследили. Сложили ему краду. Паруша рвалась за ним на костер, но Клянча ее не пустил. Запер в своем погребе.
— Мне надоело баб на костер провожать, — сквозь зубы сказал Клянча. — Мичура не маленький, сам до Вырея доберется.
Волх помолчал. Новость не укладывалась в голове — как и все, что произошло за последнее время. Оно и лучше. Сейчас некогда лить слезы.
— Есть новости похуже? — усмехнулся он.
Клянча совсем посерел лицом. Видно было, что всю эту неделю он не спал.
— Раз осады не миновать, пропали мы, братики, — сообщил он. — Как вы ушли, у нас тут за день двадцать человек померло. Стали выяснять, и нашли в колодцах дохлых свиней. Все колодцы в городе отравлены. Видно, кто-то решил разбойникам помочь. Думали и на русов, и на чудь, дошло до мордобоя… Так что теперь все друг на друга смотрят волком и пьют воду только из реки. А если нас отрежут от реки, сколько мы продержимся?
— Запасы делать пробовали? — резко спросил Бельд.
— Что я, совсем дурак? — обиделся Клянча. — Велено всем выкатить бочки, у кого какие есть, и набивать их льдом. Да только…
— А еще надо из княжьих закромов все бочки освободить — из-под меда там, из-под огурцов. И всю воду обратно в закрома убрать под замок. Времени у нас — пока не растает лед.
— Да что толку! — Клянча с досадой бросил на стол шапку. — Перед смертью не надышишься. Лишняя неделя, месяц… Еды тоже нет. Они возьмут нас измором. Хоть, как Мичура, в петлю лезь…
— Будешь дальше ныть — я сам тебя туда засуну, — пообещал Волх с усталым раздражением. — Пошли бочки считать.
И они считали бочки почти до темноты. Запасы воды решили хранить в княжеских хоромах и в русской слободе. И вот бочки покатились через весь город, их передавали друг другу как на пожаре. Волх вместе со всеми колол лед, черпал воду из прорубей и распоряжался до хрипоты. Работа спорилась, закрома заполнялись, и даже река как будто обмелела от вычерпывания.
В это время Сайми, затолкав в корзину пару жирных куриц, спешила на Перынь. Ее лицо светилось напряженной надеждой.
Раньше Сайми боялась сюда ходить. В гудении вековых сосен ей мерещились страшные пророчества, в плеске реки — заклинания, а темные деревянные идолы недовольно смотрели на непрошенную гостью, чужачку. Несмотря на соседство, словенские боги по-прежнему были для чуди грозной и враждебной силой. Матери пугали чудских детей Велесом. За десять лет замужества Сайми очень сблизилась со свекровью и часто навещала Шелонь в ее уединении. И все равно, проходя мимо капища, Сайми и сегодня прибавила шаг.
Изба отшельницы дымила. Сайми деликатно постучала в окно. Дверь почти сразу отворилась и на порог, щурясь, вышла Шелонь.
— Кто здесь? — она всплеснула руками. — Княгиня, ты? Я тебя едва узнала.
Сайми только теперь сообразила, что так и шла через весь город в грязной мужской одежде. Она вспыхнула от стыда и заплакала. А как заплакала — так уже не могла остановиться. Просто упала на замшелую ступеньку и выла, и ревела, метя по ветру спутанными волосами.
Остановили ее только испуганные глаза свекрови. Она думает, с Волхом несчастье, — поняла Сайми. Она взяла себя в руки и рассказала Шелони про Бояна и про то, в чем подозревают Туйю.
— И теперь я не могу есть — а вдруг его держат впроголодь? И не могу спать — а вдруг в это время его мучают и он зовет маму…
Шелонь жалостливо покачала головой.
— Ты думаешь о нем как о младенце, а ведь он отрок, почти мужчина.
— Мне что, от этого легче?! — всхлипнула Сайми. — Я думаю о нем каждый миг. И мне кажется, если хоть на миг я подумаю о чем-то другом, его тут же убьют. Матушка, когда Волха считали сгинувшем в лесу, разве ты не чувствовала то же самое?
Тень давней боли пробежала по лицу Шелони. Она не ответила, а спросила о другом:
— Зачем кур притащила?
— Богам… Матушка, — Сайми страстно сжала сухую руку Шелони, — ты же их попросишь, чтобы сберегли мне Бояна?
— Самой надо просить. Ты мать, никто так не попросит, как ты.
— Я… Я их боюсь, — призналась Сайми и поёжилась. — Я им чужая…
— Проси своих богов… духов…
— Ах, я и там чужая, — Сайми в отчаянии рванула рубашку за ворот. — Ни родные, ни духи мне не простили, что из-за меня убили Вейко. Но если надо самой — я попробую. Научи, что говорить, кого просить…
— Говорить много не придется, — горько усмехнулась Шелонь. — А вот курями не обойдешься.
Сайми немного побледнела.