– А теперь его депортируют в Швецию?
– Да.
– И будут допрашивать по делу «Трастена»?
– С высокой вероятностью.
– Этого нельзя допустить.
– Нет. Естественно, нет.
– То есть ты уже все придумал? – спросил Арон.
– Да.
– Расскажи.
– Где-нибудь между аэропортом и городом.
– Почему?
– Открытое пространство, быстрый выход.
– О’кей. Планируй операцию вместе с Софией и Хасани. Два автомобиля. Когда будете готовы, я хочу, чтобы ты поехал с Софией. Хасани повезет Йенса.
– Какое это имеет значение? – спросил Лежек.
– Просто делай как я говорю.
Что-то назревало.
– Арон?
– После операции вы уедете из дома.
– Расскажи.
– Потом. Я тебе позвоню.
– А потом что?
– Тогда узнаешь, кто должен остаться, а кто уедет.
22Стокгольм
Мужчине, стоявшему перед ней, было около тридцати, североафриканец, занимался проституцией. По его щекам катились тяжелые, полные отчаяния и горя слезы.
Он шмыгал носом между предложениями, когда рассказывал, как он ударил Конни Блумберг в спину старым тупым ножом, который нашел в ящике комода.
Очевидно, мотивом стала ревность – во всяком случае, такова была догадка Антонии, когда она слушала его признание. Но рассказ он вел бессвязно и растерянно. Возможно, четкого мотива и не было, а просто имел место внезапный порыв однажды вечером с обилием наркотиков и разгульного секса.
Мужчина плакал – и снова просил прощения. Антония терпеливо ждала окончания его рассказа. Казалось, он думал, что если будет говорить, объяснять и винить себя достаточно долго, то убийство Конни Блумберг станет менее предосудительным.
Антония слышала сотни таких монологов и никогда не понимала, говорили преступники с ней, со своими жертвами или лишь с собственной совестью. Да это и не имело значения. Чаще всего это было просто непонятно, занимало много времени и утомляло.
Антония вызвала по телефону двух коллег в форме, которые забрали мужчину и увели в камеру.
Она стояла в дверях комнаты допросов и наблюдала, как раскаивающийся убийца и полицейские удалялись по коридору.
Она прислонила голову к дверному косяку. Черт…
Ей бы порадоваться. Мечта каждого полицейского – чистое признание преступника. Дело закрыто. Но она чувствовала, что ее надули… опять. Так же, как когда Томми забрал у нее расследование «Трастена». В расследовании убийства Конни Блумберг начала появляться какая-то ниточка…
Антония вернулась в свой офис, ссутулившись, села на стул, собрала все относящиеся к делу материалы и подготовила письмо прокурору. Что-то заметила краем глаза. В дверях стоял Майлз Ингмарссон с чашкой кофе в руке.
– Легко прошло, – сказал он.
– Да…
От Майлза последовало сдержанное «поздравляю».
Поднятые брови Антонии, дежурная улыбка на губах.
– Спасибо, – ответила она.
Майлз собрался уходить. Ей хотелось ответить на его попытку быть дружелюбным.
– Как у тебя дела, Майлз?
Он остановился.
– Хорошо.
Он казался веселым, улыбка шире, чем обычно; нога водит носком по полу.
– Да-да, – пробормотал Ингмарссон и вышел.
Антония пыталась разобраться в деле.
Закончив работу, она нерешительно положила папку с делом Конни Блумберг в закрытые дела с не покидающим ее, грызущим, мучительно жгучим чувством, что оно не завершено. Смерть Конни, признание мужчины, связь с Зивковичем, чертова власть Томми… и теперь Ингмарссон. Не презрительно ли он сейчас улыбался? Смеялся над ней? Или над ней смеется сам Бог? Все это какая-то гребаная шутка? Неужели у нее будут отбирать все каждый раз, когда она будет на миллиметр от прорыва? И она будет вечно страдать в темнице незнания?
Антония Миллер облокотилась на спинку стула. Уровень стресса был высок; злоба, словно насекомое, жалила нервы. Она потерла ключицу – и мысль приняла форму.
Антония достала из ящика записную книжку и пролистала несколько страниц до места, где собраны все номера и имена, сфотографированные ею из телефонной книги Хокана Зивковича. Она узнала большинство. Половина мелких гангстеров Стокгольма.
Женщина выдернула лист А4 из принтера и приступила к созданию выдуманной истории, которую она писала ручкой с помощью хорошего воображения и пары имен из телефонной книги.
История вертелась вокруг наркотиков, шлюх и убийств, вокруг того, что имя Зивковича всплывало везде, где она спрашивала о Блумберг, что он был главным подозреваемым в ряде мелких преступлений, которые в сумме превратились в серьезные и ужасные и вели к многолетнему пребыванию в тюрьме… Что-то в таком духе.
Антония перечитала свое произведение, и когда ее все устроило, позвонила Зивковичу. Тот ответил, и она поделилась с ним фальшивой историей. Он все категорически отрицал, честно и искренне. Теперь она поняла, каков он.
Антония предложила встретиться. Хокан тяжело дышал в трубку.
– Пожалуйста, – умолял он.
Ей ни капли не было стыдно.
Зивкович был бледен. Он сидел на офисном стуле, из-под рукавов рубашки выпирали мышцы рук, прямо за ним висел Сидящий Бык.
– Чертова ты стерва, – сказал он, ковыряя зубочисткой далеко в задних зубах.
– Выдай мне все, что знаешь, и я оставлю тебя в покое. Будешь препираться, – стану сажать тебя за все делишки подряд, по одному.
У него в глазах сверкнуло презрение.
– Что тебе нужно? – буркнул он.
Спасибо…
– Ты кое-что знаешь. Речь об Андерсе Аске и Леффе Рюдбеке, вот это мне и нужно.
Казалось, его взгляд приклеился к ней, как будто он увидел то, что раньше не замечал. Затем Зивкович рассмеялся.
– Блин, женщина… Да ты вся светишься от любопытства.
Антония была не готова к такой перемене. Он снова засмеялся, почти с облегчением.
– Ведь так?
Ей не хотелось терять лицо. Она кивнула, искренне выражая согласие.
– И ты думаешь, что можешь запросто приехать сюда и угрожать мне только ради того, чтобы получить желаемое?
Она промолчала.
Зивкович излучал контролируемую агрессию, которая делала его опасным и пугала Антонию.
Он понизил голос.
– Давай изменим правила. Вместо того чтобы угрожать мне, ты дашь мне то, что я хочу.
– Что ты хочешь?
– Мне нужно разрешение, – хрипло ответил он, держа зубочистку в уголке рта.
– Что-что?
– Разрешение. Я хочу иметь возможность делать незаконные вещи и не нести за это наказание.
– О чем ты?
– Ты что, глухая?
Внезапно он превратился в подростка, а она – в маму.
– Но Хокан, ты же понимаешь, что не существует никакого «разрешения»?
– А теперь вот существует!
Он был несговорчив.
– И защита, – продолжал Зивкович.
Антония уцепилась за эти слова.
– Защиту я могу тебе дать, но разрешение – нет.
– Называй это, как хочешь, но мне понадобятся деньги, чтобы уехать. Много денег. Когда я заполучу их, мне потребуется защита. Помоги мне и отойди в сторону.
Если она правильно понимала его, то он просил о серьезных, невыполнимых вещах.
– Я полицейский, – сказала Антония, пытаясь придать словам важность.
Хокан фыркнул, на что имел полное право. Он уже раскусил ее. Он знал, что она готова дорого заплатить.
– Может, у тебя и вправду ничего нет.
Теперь он смеялся от души, выкинув зубочистку в ведро под столом.
– Ты же была так уверена в этом, когда позвонила?
– Расскажи, – попросила Антония.
– Если дашь мне то, что мне надо.
– Если ты дашь мне то, что мне надо, – возразила она.
Хокан Зивкович потер подбородок большим пальцем и выпятил нижнюю челюсть.
– Само по себе это не играет роли, – промычал он.
– Что?
– Аск и Рюдбек, говоришь?
Антония кивнула.
– Совершенно шизоидная история, – тихо сказал он, держа палец на подбородке.
У нее внутри мелькнула надежда.
– Обещай, что поможешь мне.
Обещаю… Это слово все еще в ходу? Обещать?
– Обещаю, – она нервно вздохнула.
Он задумался.
– На одного бизнесмена оказывали давление. Он связался со мной и Леффе Рюдбеком, чтобы мы ему помогли. После многочисленных вылазок мы вычислили шантажистов. Гектор Гусман и Арон Гейслер.
На Антонию нахлынула тихая радость.
– А Андерс Аск? – спросила она.
– Он сообщил нам имена.
Это воспринималось просто как счастливая случайность.
Зивкович продолжал:
– Так что мы с Леффе свалили домой, чтобы все распланировать, потом через несколько дней ломанулись туда, домой к Гектору Гусману. Он жил в Старом городе, рядом с площадью Брэнда Томтен. Мы помахали пистолетами, чтобы они перестали прессовать нашего клиента, обычно этого хватает. – Он понизил голос: – Но они были другого калибра, Гусман с Гейслером.
Хокан смотрел прямо перед собой.
– Я довольно быстро понял, что мы постучали не в ту дверь и шансов у нас нет.
– Что случилось?
– Нас сделали. Гектор Гусман заставил меня смотреть, как Арон Гейслер стреляет Леффе в сердце. Без сомнений, хладнокровно. Бум! Леффе умер у меня на глазах.
На лице Антонии появилось удивленное выражение.
– Он был так чертовски напуган, перед тем как умереть, Леффе… Клевый парень.
– А потом? – Она старалась сохранять спокойствие.
– Они отпустили меня. Я ушел.
Антония вглядывалась в эти глаза, Зивкович – тот еще тип. В одну секунду проявившийся в полную силу буквальный диагноз, что-то импульсивное и нервное, превращался в самоконтроль и рассудительность.
– Почему они оставили тебя в живых?
Хокан парил в мире мыслей.
– Думаю, чтобы рассказал, кто они такие. На что они способны… – Он провел указательным пальцем под носом. – Я вот только жду, что они проявятся и найдут меня.
Этажом выше заработал пылесос. Шум стер тишину, дал Антонии возможность осмыслить услышанное.