Затем хлопок, резкий хлопок, а после сдавленный вопль… пронзительный крик из зажатого рукой рта.
София подняла глаза на Йенса. Он медленно покачал головой.
Еще несколько хлопков, потолок над ними вибрировал. Мужчина кричал от боли.
София вскочила, Йенс поймал ее за руку. Она пыталась вырваться, но он обхватил ее и заблокировал. Наверху продолжалась бойня, Йенс крепко и вместе с тем нежно держал ее. Хлопки участились и стали жестче, методичные и ритмичные. Вдруг наступила абсолютная тишина.
Тяжелые шаги вниз по лестнице. Йенс отпустил Софи.
На кухню вошел Михаил; взгляд его был пустым.
– В одном из хозяйств есть мальчик, – сказал он. – Подросток.
И вышел из дома.
32Стокгольм
Химчистка «Флорида» находилась на улице Русенлундсгатан. Сухой воздух, прозрачный полиэтилен на костюмах и платьях, висящих на вращающихся вешалках.
Антония ждала у прилавка. По радио играла музыка в стиле евро-поп. Женский голос подпевал откуда-то из глубины химчистки. Женщина знала текст целиком, попадала в тон; звучало красиво.
Антония нажала на гостиничный звонок, стоявший на стойке. Песня прекратилась.
Вышла Марианне. Немного стара для евро-попа – около шестидесяти, по-прежнему красива. В расцвете лет была блондинистой секс-бомбой.
– Привет, инспектор, – поздоровалась Марианне; в ее голосе проскользнуло пренебрежение.
– Это ты пела?
– Ага.
– Красиво.
– Спасибо.
– Угостишь кофе? – спросила Антония.
– Нет, – ответила Марианне, – но в кране есть вода, заходи.
Она ушла в глубь помещения.
Марианне Грип, супруга Ассара Грипа. Тот, крупный стокгольмский гангстер в восьмидесятых, бесследно исчез. Марианне старалась поддерживать жизнь в организации, прежде всего чтобы помочь приспешникам. Она играла там какую-то странную роль, типа мамочки всех мелких преступников…
Так Антония познакомилась с Марианне. Совершенно случайно. Она любила ее и чувствовала взаимное расположение. Закрыла на нее глаза и оставила в покое. Иногда просила о помощи.
Марианне явно не шутила про воду в кране. Она дала Антонии стакан, а сама села. Помещение представляло собой маленькую кладовую.
Марианне была доброжелательна и с радостью ждала поручений от Антонии.
– Две вещи, – сказала та.
– Как всегда, две вещи, – отозвалась Марианне.
– Во-первых, один человек, мужчина около тридцати, избил свою бывшую, стриптизершу. Его зовут Роджер Линдгрен. Я искала – и ничего не нашла, кроме почтового ящика.
Марианне не подавала виду. Антония продолжала:
– Во-вторых, мне нужно удостоверение личности умершего человека. С новой фотографией, остальные данные без изменений.
– Сохранилось ли его водительское удостоверение?
– Нет.
– Паспорт или другой документ?
– Увы.
Антония достала четыре паспортных фото Майлза Ингмарссона и отдала Марианне, которая стала их рассматривать.
– Для чего будет использоваться удостоверение? – спросила она.
– Тебе незачем это знать.
– Есть зачем.
– Зачем?
– Если его будут сканировать, тогда трудно. Если только показывать, то проще.
– Только показывать, я думаю.
– Думаешь?
– Да, думаю.
– А это то же самое, что не знаешь?
– Да, вроде того.
Марианне повернула фото Ингмарссона к Антонии.
– Статный мужчина, не находишь?
– Нет.
Марианне рассмеялась.
– Всегда рада тебя видеть, Антония.
– Я тебя тоже, Марианне.
– Как у тебя дела?
– Не знаю, никогда не успеваю проанализировать. А у тебя?
– Хорошо.
– А у твоей дочери Эстер?
– У нее тоже хорошо. Ее отец гордился бы ею. Иногда хочется ущипнуть себя за руку – вот мы, тридцать лет спустя, можем говорить обо всем на свете, у нее все отлично, она – мое всё…
– Как нужно вести себя? – спросила Антония.
– Матери и дочери?
– В отношениях в принципе?
Марианне пожала плечами.
– Нужно просто быть честным перед собой и перед теми, кого любишь.
– И этого достаточно?
– Более чем.
– Так просто?
Марианне задумалась.
– На практике – нет.
– А что еще?
– Понятия не имею. Зачем тебе? У тебя проблемы в отношениях?
– Нет.
– У тебя вообще есть отношения?
– Наполовину.
– С кем?
– С одним коллегой.
Марианне помахала паспортной фотографией. Майлза Ингмарссона.
– С этим?
– Нет, с другим, с Ульфом.
– Гм, – кивнула Марианне. – Ульф, говоришь… И что ты хочешь от него?
Антония пожала плечами.
– А он что?
– Он добрый, умный и боится близости. Это похоже на меня.
– Минус доброта и ум в таком случае, – сказала Марианне.
– Да, минус доброта и ум, конечно же.
– Ты достойна любви, Антония. Бери ее, если она придет.
– Если придет – обещаю. А с бизнесом как?
– Не могу жаловаться. Многие борются за выживание.
– Это правда.
– Гребаная страна.
– Ну, как посмотреть.
– Нет, гребаная страна, как ни посмотри. Во всем появилось что-то социально-расистское, нацизм всеобщего благоденствия. Просто слов нет! Был бы жив Ассар, он задал бы всем тупым расистам. Зуб даю! Он просто ненавидел мелочность и идиотизм, которые теперь разъели страну. Это неправильно, абсолютно.
Антония выжидала. Марианне вот такая – вспыльчивая и красноречивая, с каким-то удивительным политическим пафосом, при том что бо́льшую часть жизни была преступницей. Она говорила без остановки и от собственных слов заводилась еще больше. Говорила о проклятых социалистах, которые в семидесятые и восьмидесятые подтолкнули ее и ее супруга Ассара на путь преступности своими негуманными налогами. Говорила об умственно отсталых тупых расистах из социал-демократов, о скрытых фашистах из народной партии, вредных коммунистах, больных на голову феминистках и анальных зеленых и так далее.
Так продолжалось пять минут, пока Марианне не закончила речь. Она тяжело дышала.
– Спасибо за воду, – сказала Антония и встала.
Марианне выпятила губы, как будто в эту секунду пожалела о сказанном.
– Вот как-то так.
Антония задвинула стул.
– Эта болтовня, Марианне, она принижает тебя. Ты гораздо лучше.
Хозяйка переживала неловкий момент.
– Да, наверное, ты права, – вздохнула она. – Не понимаю, почему я всегда завожусь на этой почве.
В ней было что-то очень располагающее.
– Избивший женщину – конечно, бесплатно, – сказала Марианне. – Карточка-удостоверение будет стоить и денег, и взаимных услуг.
Антония убрала руки со спинки стула.
– Я работаю в полиции и за это получаю зарплату.
Марианне встала.
– Как будто мне есть дело… Приходи в наш мир, Антония, ты стала бы природным дарованием.
Антонию немного рассмешил этот комплимент.
– Знаешь, что обычно говорил Ассар?
– Да, – ответила Антония.
– Что же?
– «Если начнется гроза, не наложи в штаны».
– Точно.
– Но это сказал не Ассар. Он спер эту реплику у фон Сюдова из того фильма…
Марианне пожала плечами.
– Ну, может быть, но Ассар воровал все. Потом он считал это своим. Поэтому с ним было так легко жить.
33Мюнхен
Кристиан Ханке встретил отца и Роланда Генца в гостиной усадьбы. Они сидели у потрескивающего огня и разговаривали. Оба повернулись, когда он вошел в комнату.
– Нам нельзя находиться вместе, – сказал Ральф.
– Плюнь на это сейчас, – ответил Кристиан.
– Что случилось? – поинтересовался Генц.
– Один из наших парней найден убитым в одном из надежных мест.
– Где? Кто?
– Не знаю, неважно. Но теперь мы должны поменять дислокацию.
На мгновение все замерли.
– Они здесь? – спросил Ральф.
– Мы не можем быть уверены. Но вот это вместе с похищением Карлоса…
– Что ты собираешься делать? – перебил Роланд.
– Перевезти одного из мальчиков.
– Куда?
– В Колумбию, к дону Игнасио; там мы будем в безопасности.
– Мы?
– Я поеду с ним, – сказал Кристиан. – Вам тоже не помешало бы подумать о безопасности.
– Бери Лотара, – проговорил Ральф Ханке. – Сын Гектора важнее всего; пусть второй, швед, остается здесь.
– Я считаю наоборот, – возразил Кристиан.
Альберт проснулся, оттого что сильные руки оторвали его от матраса, посадили в коляску и вывезли из комнаты. Он успел заметить коридор, двери, ведущие в другие помещения, комнату охранника с окном.
Когда Альберт оказался на улице, была ночь и темно, хоть глаз выколи. Он старался осмотреться, получить представление о том, где находится.
Резким движением его подняли в черный микроавтобус с открытой отъезжающей дверью и посадили на сиденье. Мужчина, выдернувший его из сна, пропал, дверь тихо задвинулась – идеальная автоматика.
В автобусе Альберт был один; ему хотелось вскочить и убежать. Эти мысли, естественная способность так сделать, по-прежнему жили в нем – и, наверное, всегда будут жить.
Открылась дверь у водительского сиденья. Контуры мужчины, севшего за руль. Потом открылась отъезжающая дверь, и внутрь согнувшись вошли двое мужчин. Альберт узнал одного из них.
– Эрнст! – Он почувствовал облегчение, неописуемое облегчение.
Но тот избегал визуального контакта. Он сел через два ряда впереди, за водителем.
– Тебе и Эрнсту нельзя разговаривать между собой, – сказал второй мужчина, севший на тот же ряд, где и Альберт, через сиденье от него. – Меня зовут Кристиан.
Дверь задвинулась, и машина стартовала в темноту.
– Я прошу прощения за то, что все случилось так стремительно, – добавил он, пристегнув ремень безопасности.
– Эрнст, моя мама жива? – громко спросил Альберт.
Спина Эрнста не шевелилась, он просто сидел и смотрел перед собой.
– Эрнст!!
– Перестань разговаривать, и уж точно не по-шведски, – сказал Кристиан.