Он ехал по шоссе в сторону города, служебная машина издавала ровные и тихие звуки. Какие-то противные ребята усердно махали из проезжавшего мимо «Сааба», говоря губами «привет».
Томми сидел, наклонившись вперед, и смотрел на дорогу.
Уве Нигерсон, высокий широкоплечий красивый мулат, широко улыбался – белые зубы, теплые глаза и холодное сердце, словно льды Исландии. Он шел к Томми между столиками.
– Мистер Янссон, – сказал Уве.
– Нигерсон, – шепотом ответил Томми.
Уве выдвинул стул, сел, встретился глазами с Томми и замер. Выражение его лица давало понять, что он вспомнил Янссона еще лучше, когда увидел его.
– Томми… – тихо произнес Уве, стряхнул с себя картины воспоминаний и взял меню. – Стартеры будем?
– Сразу перейдем к горячему, – сказал Томми.
Уве листал меню.
– Думаю, сегодня возьму курицу, – промямлил он.
На самом деле настоящая фамилия Уве – Леди́н, фамилия матери. Лерой Кларк, его папа, был американским дезертиром Вьетнамской войны. Приехал в Стокгольм в семьдесят первом, его как героя встретили чокнутые антимилитаристы, но он предпочитал сидеть на наркоте, трахать шведок, а потом поколачивать мамашу Уве, Кристину. Она заработала нервное расстройство и не могла заботиться о малыше, которого рано отдали в приемную семью в местечке Фисксэтр.
Папа Лерой умер в семьдесят пятом от передозировки героина в туалете на станции метро «Т-централен», в грязном и дырявом синем пуховике, под охраной агрессивного кобеля Хироу, который не подпускал персонал «Скорой помощи». Овчарку убили на месте, Лероя кремировали, а пуховик оказался на свалке.
Никто не переживал, и меньше всего Уве. Он вырос без отца и матери, без любви и заботы, в школе его гнобили и дали прозвище Нигерсон.
Но Уве оставил прозвище, присвоил его. Иногда он говорил о нем избранным, как будто хотел сказать: делайте что хотите, говорите что хотите, я могу справиться с чем угодно.
Томми Янссон был одним из тех, кто удостоился такого доверия несколько лет назад. Доверия, которого он не искал.
Уве поднял глаза от меню.
– Томми, ты выглядишь никакущим, – сказал он.
– Заткнись, – буркнул тот, глядя в меню.
– Да блин, мне так любопытно… Ты изменился. Интересно…
Томми делал вид, что читает.
– Что интересно? – пробормотал он.
– Ты… Ты же всегда был крутым? Коп, принципиальный и бойкий малый, так?
Томми молчал, смотрел в меню как завороженный.
– Но сейчас что-то не так… Женушка? Слышал, что она собралась уходить?
Томми проигнорировал вопрос. Уве с важным видом размышлял вслух:
– Нет, не то. Ты не стал бы таким от горя. Ты изолировал бы себя от всех, стал растерянным и убитым… Ну, ты и сейчас такой, убитый. Но тут что-то другое. И думаю, я сейчас узнаю что.
– Вот как?
– Ты связался со мной, Томми. И ты изменился. Если ты будешь просить о помощи, то я получу ответ почему, если тебе нужна информация… Нет – тогда я уйду отсюда с пустыми руками.
– Ты же все знаешь, Уве, – буркнул Томми.
– Это правда.
Он забыл встречи с Уве. Всегда оказывался на них в проигрышной позиции.
Подошел прилизанный официант. Уве подыгрывал ему, строил из себя щеголя, заказывая курицу. Томми кивнул – мол, будет то же самое.
– И немного воды с газом, дружок, – сказал Уве.
– Вода с газом, хорошо, – ответил официант.
Уве поднял вверх большой палец.
– Я возьму пиво, крепкое, – попросил Томми.
– Хорошо, – сказал официант и удалился.
Уве проводил официанта взглядом, потом снова обратил внимание на Томми.
– Приятный парень, – заключил он, приподняв брови.
– Ты что, гей, Нигерсон? Переспишь потом с ним? – спросил Томми, стараясь отыграться.
– Не, мне девушки нравятся. Сам-то ты, Томми, не гей ли чуток?
Томми молчал.
– Никто не будет злиться на тебя, выходи из шкафа, господин Янссон, – шепнул Уве.
– Заткнись.
Уве фыркнул.
– Томми! Что, черт побери, произошло? Ты даже подколоть не можешь… Неужели совсем потерял форму?
Официант принес Уве воду, а Томми – холодное пиво в запотевшем бокале.
– И заказываешь пиво к обеду? Ты что, совсем того, мужик? Гомер Симпсон пьет пиво днем, Кристер Петтерссон увлекался таким…[22] А теперь Томми Янссон?
Уве искренне рассмеялся над собственными словами. Он легко относился к жизни и к смерти тоже.
Впервые Томми столкнулся с ним как с подозреваемым в одном деле семнадцать лет назад. Он знал, что Уве убийца, а тот знал, что Томми это знает. Но доказательств не было.
«Хочу, чтобы ты звал меня Нигерсон», – сказал Уве, когда его вычеркнули из подозреваемых. «Этого я сделать не могу», – ответил тогда Томми. Уве настаивал; он дал Томми понять, что это неизбежно, что тот должен воспринимать это как компактную смесь из доверия, угрозы, подарка и договора, где также присутствовало косвенное признание того, что Уве был убийцей и что Томми прав.
Нигерсон – такое прозвище нелегко произносить. Но, как и ко всему другому, Томми привык и к этому.
– Чем ты сейчас занимаешься, Уве?
– Работаю в детском саду.
Томми ждал, когда спадет волна сарказма. Уве это заметил.
– Это имеет значение? – спросил он.
– Да.
– Почему?
– Потому что мне нужно знать.
Уве пожал плечами.
– Я ничем особенным не занимаюсь.
– Что ты имеешь в виду?
Уве пытался осмыслить вопрос.
– Ты серьезно ожидаешь ответа на этот вопрос, Томми?
– Ты стал законопослушным?
Ни звука от Уве.
– Влюбился?
– А что это такое? – поинтересовался тот.
Томми не улыбнулся, Уве тоже.
– Встретил Бога? – продолжал полицейский.
Уве вдумчиво ответил:
– Нет, Бог не пускает меня. – Слова показались искренними, полными грусти и одиночества.
– Так ты такой же ужасный, как всегда?
Уве разочарованно посмотрел на собеседника. Кивок, открытый взгляд. Обжигающий. Томми отвел глаза в сторону.
Перед ними поставили две тарелки. Уве снова стал шутить с официантом. Взял нож и вилку и начал орудовать ими; ел с аппетитом. Томми, чуть поковыряв в тарелке, предпочел сконцентрироваться на пиве.
– Продолжай, – сказал Уве.
– Ты нужен мне в «режиме готовности».
Уве приподнял бровь, взял в рот очередной кусок.
– В режиме готовности, перед тем как ты, возможно, поможешь мне убрать одного парня… или девушку.
Уве перестал жевать, удивленно взглянул на Томми и театрально изобразил гримасу боли:
– Ай-ай-ай. Еда горячая, как же, блин, обожгла… Томми Янссон, начальник полиции… хороший парень.
Томми пил пиво большими глотками, избегая взгляда Уве.
Тот откинулся назад, взял с колен льняную салфетку и вытер рот – или, скорее, похлопал себя по губам, – не отрывая глаз от Томми. Потом снова взял приборы и продолжил спокойно есть.
– Что скажешь, Уве?
Молчание. Уве невозмутимо продолжал есть. Так они обедали. Томми понял, что дальше этого они не продвинутся. Он махнул официанту и потер большой палец об указательный и средний, показывая, что хочет заплатить.
Они вышли из ресторана, Томми на несколько шагов впереди. Уве обогнал его.
– Иди за мной.
Они пошли дальше по улице, свернули у подземной парковки, спустились вниз.
Потолок внизу был низким, все парковочные места заняты. Уве подошел к «Мерседесу». Машина мигнула и открылась. Не успел Томми среагировать, как Уве схватил его за руку, притянул к себе и прижал к бетонной колонне.
Сильное нажатие на руку – и Томми вдруг почувствовал частичный паралич половины тела. Уве, сменив хватку, своей крупной левой рукой схватил полицейского за горло, сильно придавил к колонне. Правой обыскал его одежду и нашел выключенный мобильник, ключи, бумажник, конверт и двадцать тысяч свернутых в трубочку евро в кармане джинсов. Ослабил хватку.
– О’кей, – сказал он. – Я провожу оценку, ищу факторы риска. Отсутствие прослушивающей аппаратуры, выключенный телефон и вдобавок вот это, – Уве помахал пачкой купюр, – позволяют мне продолжить общение с тобой. Я беру.
– Беру что?
– Две сотни. Я же говорил тебе, а?
Уве отдал телефон, ключи и бумажник, но оставил конверт и деньги. Томми взял свои вещи и стал массировать шею.
– Да, ты как-то заикнулся об этом. Две сотни вперед, остальное потом.
– О’кей, Томми. Имя?
– Двое коллег – Майлз Ингмарссон и Антония Миллер. Инфа у тебя в конверте, – Томми показал на конверт в его руке.
Уве помахал наличными.
– Это только за одного, – сказал он.
– В итоге, вероятно, будет один, – неуверенно произнес Томми.
– Вероятно?
– Мне нужно сначала выяснить ситуацию, понять общую картину.
– Когда ты все выяснишь?
Томми пожал плечами.
– Когда разберусь с деталями, полагаю, ты выполнишь свою часть.
– Хреновая сделка, – сказал Уве.
– Почему?
– Убрать копа – это опасно. Выйдет дороже.
– Насколько?
Уве теперь улыбался, как торговец.
– Сейчас не беспокойся, я пришлю счет.
Томми задумался. Все шло не очень хорошо.
– Делай так, – сказал он.
– Делай так, – спародировал Уве высоким дикторским голосом из сороковых.
– Только подожди, Уве. Никаких резких движений, понял?
– Ой-ой, капитан! – Тут Уве отдал честь с противной гримасой, слишком противной, отталкивающей и неприятной. Потом громко и весело рассмеялся. Уве во всех смыслах не имел барьеров. И, может, над этим-то и смеялся, пока шел к машине.
Он обернулся.
– Видишь его?
– Кого? – спросил Томми.
– Вот же, рядом с тобой! – Уве показал в пустоту.
Полицейский бегло взглянул туда.
– Дьявол, Томми. Он стоит здесь, прямо около тебя, твой новый приятель! – Уве радушно рассмеялся.
– Может, перестанешь пороть чушь? – сказал Томми.
Уве обернулся, смех тут же прекратился.
– Нет, не могу! – рявкнул он в ответ.