1
Огромный полосатый парус, наполняемый потоками ветра, издавал громкие хлопки, гнул толстую мачту, которая скрипела и трещала от напряжения. Корабль мчался, рассекая мощным килем набегавшие волны, разбивавшиеся о корпус большого деревянного судна. Ветер гнал огромную ладью сам, не требуя помощи гребцов. Воины, сидящие на веслах, отдыхали, переговаривались друг с другом, и время от времени какой-нибудь сладкоголосый искусник, вдохнув широкой грудью побольше воздуха, громким раскатистым басом затягивал песню.
Покидая родимую сторонушку,
Оставляя жену да малых детушек,
Уплывал по морю в путь далек купец,
Да в сторонку все чужую да неблизкую.
Целовал он жену в губы алые,
Обнимал он её да наказывал:
«Ты не плачь, не печалься моя ладушка,
Береги ты себя да сына с доченькой.
Раздобуду я гостинцы заморские,
Привезу жемчуга да злато-серебро,
Наряжу тебя в платье парчовое,
Чтоб гулять тебе в нем, ходить павою.
А ребяткам-то нашим — сыну с доченькой,
Привезу я пряники печатные,
Подарю я им забавы потешные,
Чтоб росли они, горюшка не ведали».
Отвечала да купцу его милая,
Провожая в дорогу далекую:
«Не хочу я того злата-серебра,
Не нужны нам те платья да пряники.
Возвращайся ты к нам, цел-целехонек,
Приезжай поскорее в родимый дом,
Чтобы жили мы все долго, счастливо,
То и будет нам лучшим подарочком».
Заслушавшись, Радмир на несколько мгновений закрыл глаза. Он вспомнил тех, кого оставил там далеко-далеко, в стольном Киеве, который отныне стал для него домом. Несколько лет прошло с тех пор, как войско Великого князя вернулось из славянского похода, много воды утекло с тех пор. Теперь Княжьей Русью не только дружину Олегову называть стали. Теперь Русь — это все народы, что клятву на верность принесли, как самому князю, так и государству его, землям, в которых народы те проживают.
Хорошо на душе, легко и весело. Да вот только есть опаска малая, боязно как-то, неспокойно, аж мурашки по спине. Отрекся когда-то Радмир от любви да жалости, наверное, в тот самый день отрекся, когда хазары Дубровное пожгли, родных и близких Радмировых убили. Все эти годы, пока учился искусству ратному, пока сам в княжьих гриднях воевал, а потом уж и сам водил за собой воинов в походы да сечу лютую, не было в нем ни страха, ни жалости к окружающим и к себе самому. Потому-то, видимо, любовь у него по первой и не заладилась: ни с Зоряной — красавицей пореченской, ни с Асгерд — сестрой боярина Свенельда. Холод был в сердце у воина, холод и пустота. Но ведь не зря говорят, что время раны заживляет. Течет оно, словно сок берёзовый по стволу израненному, течёт да рану затягивает, и вновь оживёт то дерево, набухнут на нем почки, да листья зазеленеют. Понял тогда Радмир, что душа его истинная просто часа своего ждала, а может, и не часа, а просто душу близкую. Душу, что не предаст, не променяет ни на что, душу, что так же как и он сам, боль долгое время терпела и так же ждала то ли часа назначенного, то ли человека, богами посланного. Уходя в поход, прощался Радмир с Милославой уже не просто как с пленницей, взятой в военном походе. Прощался он с женой любимой и тем живым существом, которое в скором будущем должно было на свет появиться. Вот по ком сердце его в ту минуту болело да сжималось.
Сегодня Радмир сидел на скамье огромной ладьи, срубленной и оснащенной лучшими киевскими умельцами. А за той ладьей, след в след, увлекаемые попутным ветром, плыли по морю сотни других кораблей. Корабли разные, большие и малые, а на тех кораблях войско русское. Много, много воинов. Разные народы собрались в великий поход под знаменами киевского князя. Тут и варяги балтийские в шлемах и стальных рубахах, нурманы да свеи на своих грозных кораблях-дракарах, славяне из кривичей да вятичей, древлян и полян, чудь, мурома да меря, да еще множество народов разных, которые ныне Русью зваться стали. Среди земляков Радмира — радимичей — паренёк светловолосый сидит с только-только пробивающимися над губой усами. В юноше том признал Радмир сына зазнобы своей давешней, Зоряны, и оставшегося когда-то давным-давно в Поречном красавца-витязя Чеслава. Пришел юноша с воями-радимичами в Киев по призыву князя, чтобы себя в настоящем деле испробовать. Шутка ли, парня бою отец его обучил, рус Чеслав — бывший гридень княжий. Мятежники недавние, с кем не раз мечи скрещивали, тоже здесь. Воинство, тиверское братья родные, Кареслав да Раду, в этот поход ведут, не враги они теперь — союзники.
Но не вся рать по морю идет. Вдоль берега, верхами, дружина варяжская движется под командованием боярина Вельмуда — сотни всадников на горячих конях. За дружиной малой старшая следует — мужи княжьи, каждый со своим собственным войском. Тут и Стемид, и Труар, и с десяток других приближенных к Олегу воевод, все проверены временем в лихих схватках да нелегких кровавых битвах. Берегись, враг, не будет тебе пощады, коль не преклонишь колен пред ратью земли русской. Бурлит море, дрожит земля, идет Русь великая в большой поход на город далекий — Царьград.
2
— Высматривает что-то, видать, неспроста, — вполголоса промолвил сидящий на отполированной корабельной скамье курносый рябой полянин с густой бородищей, не переставая энергично работать тяжёлым веслом. — С самого утра так стоит, не уходит.
— Князь ничего просто так не делает. Раз высматривает, стало быть, надобно так, — пробурчал в ответ его сосед — худощавый дружинник с длинными рыжими усами и бритой головой. — Хотя, конечно, дюже интересно, что же наш князюшка задумал.
Ветер стих, и сотни мускулистых и сильных рук снова взялись за весла. Весь многочисленный флот русов не сбросил скорости и продолжал скользить по волнам навстречу к своей заветной цели.
Олег стоял на носу передового корабля и пристально глядел вдаль. Он жадно всматривался в горизонт и чего-то ждал. Две огромные белые чайки с громкими криками кружили над судном, но суровый вождь русов как будто не замечал их назойливого присутствия. Он вспоминал последние события, те, что случились перед самым началом похода.
На этот раз не взял в поход с собой князь своего любимца и товарища, боярина Свенельда. Оставил его в Киеве с княжичем Игорем. Вырос княжич, не ребенок — муж. Вот потому-то и решил Олег перед самым походом в ромейские земли, что пора уж Игорю и жену в дом привести. О будущих наследниках земли русской подумать.
Подыскали невесту довольно быстро. Отец молодой девушки из знатного варяжского рода в бою пал несколько лет назад, мать из славян — вятичей. После гибели отца взял над девицей сам князь опеку, а та даже имя от князя приняла, и стала Ольгой зваться. Пришло время княжичу жену брать, вот Олег свою воспитанницу и просватал. Игорь несмотря на свой довольно своенравный и капризный характер не отказал Олегу. Девица эта красавицей писаной была, умна да величава — не устоял княжич, и свадьба прошла на славу.
Ну, а как свадьбу сыграли, велел Олег гонцов в земли славянские засылать, собирать воинов для великого похода. И вот оно, войско, на кораблях плывет да по берегу идет, огромная рать. Никогда ещё русы не выставляли против врага такой огромной силы.
— Глянь-ка, парус, кажись, — в полный голос прохрипел бородач-полянин, указав рукой в сторону горизонта. — Судно какое-то навстречу плывет.
Олег, услыхав эти слова, вздрогнул: задумавшись, он проглядел то, что высматривал с самого утра. Встречный корабль бесстрашно, на всех парусах, мчался навстречу многочисленной флотилии русов.
— Корабль-то, кажись, ромейский, а без опаски плывет, — не унимался разговорчивый вой, почесывая лохматую бороду. — Надо бы его на копье брать, а то скроется да всё ромеям про нас донесет. Верно я мыслю?
— Мыслишь-то верно, да только тому, кто поперёд батьки в миску лезет, по лбу ложкой бьют, — с улыбкой произнес Олег.
Все, кто услышал слова князя, дружно рассмеялись.
— Это за что ж мне по лбу? — не унимался болтун. — Я ж чего сказать-то хотел, я…
Но договорить полянину не дали. Кто-то из гридней цыкнул на него уже строго, и бородач тут же умолк. В это время судно, сделав круг и встав на общий курс с флотилией русов, пришвартовалось по левому борту с княжеской ладьей, которая по команде князя замедлила свой ход. Корабль этот был точной копией того самого суденышка, на котором когда-то покинул славянские земли бывший союзник уличей — Иларий.
На носу корабля стоял высокий, поджарый мужчина в греческой тунике и сандалиях. Он приветливо махал рукой. Когда оба судна поравнялись, он что было сил оттолкнулся от борта своего судна, одним прыжком перескочил на ладью и через мгновение встал перед князем во весь свой огромный рост.
— А ты, Заслав, смотрю, прыти своей не утратил. Ловок, ловок, ничего не скажешь, — посмеиваясь, сказал Олег, похлопав незнакомца по плечу.
— Здрав будь, княже, дождался я вас наконец-то, то оно и добре, — произнес тот, кого назвали Заслав по-славянски.
— По-нашему лопочет, а с виду чистый грек, — вполголоса вставил замечание болтливый полянский вой, снова обращаясь к рыжеусому. — И одежка на нем ненашенская.
Но его никто не слушал, так как все уставились на лихого незнакомца и ждали развития событий.
— Ну, говори, Заслав, с чем пожаловал, чем порадуешь, — произнес князь, присаживаясь на скамью. — Да ты садись, не стесняйся, нам сейчас не до церемоний.
— Все готово, мой князь, в городах людишки верные нашлись. Кто по убеждению, а кто на золотишко позарился. Подойдешь к тем городам, дашь им знак, я потом поясню, как должны они тебе ворота открыть, — вполголоса произнес Заслав. — В Царьград нам, конечно, так просто не войти, но малые города, думаю, нам по зубам будут.
Да ещё город такой есть — Аркадиополисом зовется, там тоже войско большое стоит, в том граде сам стратиг — глава всей Фракии — проживает. Ты уж прости, княже, не смог я туда своих людей внедрить, стража местная там лютует, да и предупредил кто-то ромеев, две недели уж к войне готовятся, войска к Царьграду стягивают да крепости укрепляют.
Услыхав эти слова, Олег нахмурился, но, кивнув собеседнику, попросил не прерываться.
— Тут поблизости Визие[64] — городок такой, — продолжил Заслав. — Войска в нем мало, хотя укреплен неплохо, да и глава городской, из местных, приказ от стратига получил города не сдавать. Мой корабль только оттуда вышел с грузом леса. Пришлось прикупить, чтоб подозрений никаких не было. Если с умом подойти — так с ходу его взять можно.
— С умом, говоришь, это можно, — князь поднялся на ноги. — А ну, Заслав, скидывай-ка ты свои дрова в воду, освобождай трюмы да палубу. А ну, братцы, пособите гостю.
Услыхав команду, с десяток дружинников повскакивали со своих мест и, поспешно перебравшись на византийский парусник, принялись выбрасывать за борт груз.
— Ну а ты, сотник, — весело крикнул князь сидящему возле самой кормы Радмиру. — Не позабыл ещё, как от уличей своих дружинников под пыльными мешками на возах прятал? Готов повторить сей подвиг славный?
— Только прикажи, мой князь, сделаем, — Радмир поднялся со своего места и принялся натягивать на себя кольчугу. — Ну что, гридь, покажем князю, да заодно и грекам, как нужно города брать?
Услыхав команду своего сотника, воины поднимались с мест, одевали свою броню, брали в руки оружие и организованно перебирались на византийский корабль.
— Это что ж делать-то, не пойму, — не унимался бородатый полянин, снова обращаясь к своему соседу. — Мы что, на этой скорлупке теперь в Царьград поплывем?
— Кто поплывет, а кто и нет. Сказано тебе, что только сотня Радмирова на тот корабль идет, а ты сиди пока да гляди гляделками, как мы город ромейский на копье брать будем, — важно произнес рыжеусый гридень, вынимая из-под лавки кольчугу и меч. — Ну и князь, ну голова, все продумал. Ну, а теперь и наш черед руки-ноги размять да железом позвенеть.
3
Небольшой парусник, который несколько часов назад вышел из порта Визие с грузом леса, не вызвал никакого подозрения у местного населения и береговой охраны. Так же никто не поднял тревоги, когда с десяток человек сошли с палубы корабля на землю и направились к городским воротам. Переодетые в грубые длинные плащи воины князя остановились поблизости от входа в город, но не стали заходить внутрь. Стражники, стоящие в воротах, конечно же, обратили внимание на странных гостей, но, когда к ним приблизился Заслав и начал энергично рассказывать им что-то на чистом ромейском диалекте, утомленные от жары солдаты на время позабыли о странного вида людях. И только когда на горизонте со стороны моря показались паруса княжеского флота, охранники спохватились.
В тот самый момент, когда с пирса раздались тревожные крики, Заслав выхватил из-под своей туники длинный кинжал и ударил им ближайшего стражника. Ромей еще не успел осесть на землю, а Заслав уже выхватил из ножен убитого меч и ударил им второго стража. В этот момент стоящие неподалеку одетые в плащи дружинники, скинув с себя свои грубые одежды, ворвались в город. Вслед за ними с недавно прибывшего в порт корабля на берег выпрыгивали вооруженные гридни Радмировой сотни. На палубе затрубил боевой рог, и через несколько минут из-за холма, расположенного в паре километров от городка, показалась конница русов во главе с Вельмудом.
Город словно ожил. Паника началась страшная. Сотня Радмира, захватившая ворота, не стала продвигаться вглубь городка, а закрепилась на захваченной территории, ожидая помощи остального войска.
Конница Вельмуда влетела в город на полном скаку, круша все на своем пути.
— Добро, сотник, ой, добро, на тарелочке нам городишко преподнес! — не останавливая коня, выкрикнул седовласый воевода, обращаясь к Радмиру. — Отдохни, дай и нам повеселиться малость.
После этих слов Вельмуд пришпорил коня и скрылся за домами.
— Ну, кажись, можно и передохнуть, — вытирая кровь с меча, прохрипел запыхавшийся не на шутку Заслав. Теперь дело за малым.
— Задело тебя маленько, — указав на сочащуюся из раны на руке кровь, произнес Радмир, обращаясь к Заславу.
— А, так, ерунда, от царапин не умирают.
— Ловко ты стражников тех побил, они и ртов раскрыть не смогли. Молодец. Может, скажешь, уж больно интересно, кто ж ты такой, по виду чистый грек, а имя славянское.
— Так отец мой из бодричей, а вот мать — ромейка, так я лицом в нее и пошел, да и языку местному она меня обучала, — посмеиваясь, поведал Заслав, зажимая рану на руке той же тряпицей, которой только что вытирал кровь с добытого в бою меча. — Меня князь в Империю уж давненько заслал, проведать, где, что и как. Лет семь я на судах туда-сюда плаваю. От Киева до Царьграда да от Царьграда до Киева.
— Значит, давно уже Олег на Империю-то нацелился? Не только тиверцы да уличи у него на уме были. Планировал, стало быть, он поход этот еще тогда, когда мы в славянских лесах сражались, планировал и предвидел.
Правду говорят, что вещий, — и Радмир отправился к своим крушащим все на своем пути лихим дружинникам.
Большинство жителей Визие не оказали сопротивления захватчикам, а городской гарнизон частично был уничтожен, частично сдался в плен на милость победителей.
«Еще одна победа, одержанная малой кровью», — подумал киевский князь, въезжая в захваченный город на своем боевом коне.
4
Фока лежал в постели, время от времени стискивая зубы, чтобы хоть как-то справиться с болью, тисками сдавливающей воспаленные суставы. Он не вставал на ноги уже вторые сутки, и поэтому обороной Аркадиополя руководил начальник четвертой фракийской турмы Пелий Маркел. Через стены были слышны крики солдат, панические вопли горожан и ни с чем не сравнимый гул наступающего войска. Русы в очередной раз шли на штурм города. Шел девятый день осады Аркадиополиса. Где-то вдалеке раздавались глухие тяжёлые удары. Наступающие захватчики, методично раскачивая огромное, обшитое железом бревно, пытались разрушить толстые дубовые ворота. Казалось, что каждый удар тарана, словно землетрясение, сотрясал почву под ногами.
Два дня назад под покровом ночной тишины нескольким ромейским беглецам из окрестных деревень удалось пробраться в город. Когда их привели к Фоке, они сообщили неутешительные вести. Прибрежный городок Визие был захвачен в течение нескольких часов. Перепуганные жители Силиври[65] сами открыли ворота захватчикам и сдали город. Столица Македонии — хорошо укрепленный и почти что неприступный город Аркадиополь — держал оборону неделю, но на восьмой день осады, ночью, какие-то люди перебили охрану у ворот и впустили захватчиков в город. Во всей Фракии и соседней с ней Македонии горели виллы аристократов, а воины киевского князя свозили к морю богатую добычу, сгоняли стада скота. Но это было еще не всё. По слухам, сам князь русов — Олег, с основными силами осаждал Константинополь с моря и с суши. Армия Императора не рискнула принять бой и укрылась за неприступными стенами столицы. Один из беженцев сообщил, что в Анкире[66] собираются основные войска Империи, которые стягиваются к центру страны со всех провинций, но вопрос о том, кто же возглавит сводные войска востока, пока ещё не решен.
— Мы не продержимся до того момента, когда эти тугодумы и трусы соберутся прийти нам на помощь, — размышлял Фока, лежа на своей постели.
В помещение вошел Анисим и на цыпочках прокрался к своему хозяину.
— А, это ты, — глядя на верного слугу, с трудом прохрипел Фока. — Какие новости ты мне принес? Может, хоть ты утешишь мою измученную душу.
— Увы, господин, вести весьма плохие. Пелий Маркел тяжело ранен, он продолжает командовать войском, но, боюсь, долго не протянет.
— Кто обороняет главные ворота города?
— Первая центурия. Их командир пал, и теперь её возглавил тот самый беглый солдат, которого я рекомендовал Гебе — Иларий. Он очень хорош в бою, хотя, конечно, его возраст уже дает о себе знать.
— Это хорошо, что главные ворота в надежных руках, — Фока приподнялся на локтях. — Помоги мне подняться, я хочу выйти на свет.
— Но, господин, как же так, — в голосе Анисима звучала тревога.
— Не перечь мне, делай то, что я говорю.
Опираясь одной рукой на своего слугу, другой на свой тяжёлый посох, стратиг Фракии поднялся на крышу верхнего этажа здания и увидел всю ужасную картину боя.
5
Струя раскаленного масла вновь с шипением плюхнулась где-то поблизости, и очередной вопль сообщил о том, что кому-то из атакующих вновь не повезло. Камни, стрелы, дротики — все это летело на головы воинов, которые с поразительным упорством, скрипя зубами и кусая губы от страха и боли, раскачивали огромное бревно тарана и били, били им в неприступные ворота. Радмир, прикрываясь передвижным, наспех сколоченным деревянным щитом, громким голосом отдавал команды своим воинам, время от времени выскакивая из-за своей примитивной ограды чтобы послать стрелу в кого-нибудь из защитников, скопившихся на городской стене. Ворота трещали и после очередного удара дали незначительную брешь. Радмир снова выскочил из-за щита, натянул лук и вдруг получил резкий удар в бок. Стрела ушла в пустоту, и бесстрашный сотник отлетел в сторону, умудрившись при этом удержаться на ногах. На то место, где он находился мгновенье назад, грохнулся огромный валун размером с бычью голову.
— Не зевай, ты нам пока живой нужен, — Радмир увидел справа от себя здоровяка Боримира, который при этом наградил собеседника своей устрашающей улыбкой.
Именно он, оттолкнув в сторону своего командира, только что спас его от выпущенного катапультой камня. Перепачканный грязью, весь в копоти и крови, Боримир был ужасен. Кипящая струя масла опалила ему руку, и на месте ожога появилось огромное красное пятно. Местами кожа вздулась водянистыми пузырями, но несмотря на это здоровяк не прекращал удивлять многих. Он ревел, как зверь, и рвался в бой.
Очередной удар тарана, и ворота треснули.
— Всем приготовиться к атаке! — прокричал Радмир. — Гридь, вперед!
Прикрываясь щитами, три десятка бойцов тут же оказались возле пошатнувшихся ворот.
Удар, еще удар, еще. Одна половина ворот рухнула, придавив кого-то из осажденных, и толпа отважных дружинников стремительно кинулась в образовавшуюся брешь. Но ромеи были готовы к атаке. Плотная стена щитов, ощетинившись копьями, встретила княжеских гридней и опрокинула их строй. Примерно половина из тех, кто оказался внутри осажденного города, тут же пала, сраженная наповал. Атака почти захлебнулась, но тут гигант Боримир ворвался внутрь ромейской пехоты и, круша все на своем пути, умудрился нарушить плотный строй неприятеля. Вслед за ним еще несколько бойцов оказались внутри смешавшегося строя византийской пехоты, и началась беспорядочная сеча. В образовавшейся толчее трудно было отличить своих от чужих. Только один Боримир, с ревом махавший длинным варяжским мечом оказался в кругу. Окружившие его враги боялись приблизиться к разбушевавшемуся гиганту и пытались достать его копьями на расстоянии. У ног руса уже лежало четверо ромейских солдат, сраженных его молниеносным клинком.
Возглавлявший оборону городских ворот Иларий, увидев, что один человек способен решить исход боя, бросился к Боримиру, который в этот момент рассек голову еще одному из ромейских воинов. Увидав перед собой нового противника, который не побоялся принять честный бой, гигант-рус, оскалившись, бросился на Илария. Схватка длилась буквально несколько минут, но многим она показалась вечностью. Отразив несколько мощных ударов дружинника, Иларий сумел достать противника концом своего меча и при этом проткнуть русу его обожжённую ранее руку. Боримир зарычал от боли, дернулся и, оступившись о тело одного из ранее убитых им врагов, потерял равновесие. В этот миг меч Илария рассек звенья кольчуги богатыря и сразил варяга наповал. Воодушевленные этой победой защитники города бросились в бой за своим предводителем. В этот момент прозвучал сигнал отступления, и ромеи расступились. Пока длился бой у ворот, горожане подкатили к месту сечи несколько катапульт и произвели залп, буквально в упор расстреляв атакующих русов. Длинные дротики с тяжелыми металлическими насадками, посланные сильной стальной пружиной в нападавших, пробили насквозь несколько человек. Произведя залп, из-за катапульт ровным строем вышли новые ровные ряды пехоты и двинулись вперед. Защитникам, находившимся на стенах, удалось остановить идущее на подмогу Радмировой сотне славянское воинство из воев-ополченцев. Радмир понял, что очередная атака, начавшаяся так удачно, захлебнулась. В отчаянии, стараясь спасти остатки своих бойцов, бесстрашный сотник дал сигнал к отступлению.
Русы отошли, оставив защитникам ворота и тела героя этой битвы: Боримира и других павших дружинников.
6
Через одну из бойниц высокой башни Никифор Фока наблюдал воочию битву у главного входа в город. Он видел, как рухнули ворота, как русы ворвались в город, как Боримир почти добился победы и как бесстрашный Иларий её у него отнял. Рядом с полководцем стоял турмах Пелий Маркел и ещё несколько командиров. Преданный Анисим держался рядом со своим господином, готовый в любой момент подхватить стратига, так как тот еле-еле стоял на ногах.
— Они сражаются, как боги, эти варвары-русы. В них есть что-то демоническое, но в то же время прекрасное, — с грустью произнес великий стратиг. — Но и среди наших бойцов есть немало героев. Кто этот воин, что сразил того огромного варвара у ворот?
— Это и есть Иларий, мой господин, мы не так давно говорили с вами о нем, — вполголоса проговорил Анисим.
— Ах да, я стал хуже видеть и, видимо, поэтому его и не узнал. Так что же, ты, Пелий, предлагаешь мне сдать город на милость победителю? Это когда мы имеем в запасе таких героев? — сказал Фока, обращаясь к стоящему поблизости предводителю турмы.
— Увы, великий, именно запасов нам и не хватает. Две трети воинов пали, защищая стены города, войско князя у ворот столицы, помощи ждать не приходится. Войска в Анкире по-прежнему бездействуют, а Император не в силах что-либо изменить, — проговорил недовольным голосом Пелий Маркел. — Я думаю, что мы обречены и разумнее было бы попытаться спасти жизни своих солдат и жителей города.
В ответ на эти слова Фока только грустно усмехнулся.
— Я не думаю, что обречены все. Я — да. Я обречён, так как доживаю свои последние дни, а может быть, и часы. Боль пронизывает все мое тело, мои суставы горят адским огнем, а кожа словно готова разорваться и лопнуть. Я не боюсь смерти, потому что смерть только облегчит мои страдания. Да, да, я не боюсь умереть, но я боюсь позора, боюсь стыда. Я сражался в сотне битв и не желаю перед смертью потерпеть поражение. Язычники пришли на нашу землю, чтобы разорить нас и разрушить то, что веками строили и создавали наши великие предки. Города, храмы, памятники — всё это наше достояние и гордость, и мы обязаны все это беречь. Так что пока у нас есть такие солдаты, как этот Иларий, наши стены стоят. Пока Константинополь — величайшая из столиц мира, второй Рим, отстаивает свою независимость, я приказываю всем вам сражаться. Ступайте к своим воинам, ступайте и бейтесь, и помните то, что я вам сказал.
После этих слов воины удалились, оставив своего бесстрашного вождя наедине с его верным слугой.
7
С легкой руки Фоки Иларий получил чин дунгария и теперь в его подчинении формально было почти четыреста воинов, готовых выполнить любой его приказ. Но, принимая в подчинение свое новое подразделение, он вынужден был признать, что в каждой центурии недостает по два-три десятка бойцов. Ничего не поделаешь — боевые потери. Ведь для того чтобы укомплектовать воинские подразделения, у их нового командира не было ни времени, ни средств, война вносит в жизнь солдат свои поправки и корректировки.
Иларий поднялся на стену и окинул взором всю панораму боя. Густой непроглядный туман окутал землю, и со стен крепости не было видно, что же готовит горожанам очередной день осады. Вокруг новоиспечённого декарха, полулежа, полусидя, расположились защитники стен — солдаты, городская стража и простые горожане — торговцы и ремесленники, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свои дома, семьи и годами нажитое имущество.
«А ведь для многих из них этот день может стать последним», — с грустью подумал Иларий, глядя на потрепанных, перепачканных кровью и грязью защитников города.
Перед ним сидел молодой солдат с перевязанной грязной тряпкой головой и, стиснув зубы, при помощи неизвестно откуда появившейся у него в руках иглы пытался зашить рваную рану на бедре. Кровь стекала по пальцам юноши, но он, словно не замечая этого, втыкал иглу в собственное тело и продолжал накладывать швы.
— Мой отец — лекарь. Он врачевал всех жителей в нашей деревне, даже некоторые знатные господа время от времени обращались к нему за помощью. Это он показывал мне, как нужно штопать такие раны, — с гордостью заявил раненый, увидев, что Иларий пристально смотрит на него. — Правда, я сам раньше никогда никому не накладывал швов, теперь вот приходится тренироваться на собственной шкуре, — и, пожав плечами, юноша продолжил свое занятие.
Оставив солдата наедине с его раной, Иларий проследовал дальше, изредка посматривая сквозь бойницы, в надежде хоть что-то разглядеть в этой густой, плотной стене тумана.
После героической схватки за городские ворота стратиг Фока вызвал Илария в свои покои и торжественно, в присутствии нескольких кентархов, назначил его на новую должность.
— На войне карьера солдата идет быстрее, — печально усмехаясь, заявил старый полководец. — Так глупо же было бы этим не воспользоваться. Верно?
Иларий ничего на это не ответил, а лишь молча кивнул. Старый воин больше не выходил на стены. Очередной приступ снова свалил его, и поэтому всю организацию обороны города снова взял на себя Пелий Маркел, и именно к нему должен был проследовать вновь назначенный дунгарий, чтобы доложить о том, как организована оборона восточной части городской стены. Но он не успел.
Сквозь густые клубы плотного тумана, который начал понемногу рассеиваться, Иларий увидел конницу русов. Небольшие отряды всадников стремительно проносились вдоль стен. Огромные человеческие толпы выходили на заданные позиции и выстраивались в ровные, плотные ряды, готовые для новой атаки. Передвижные щиты, лестницы и другие примитивные осадные орудия — всё это занимало свои места в движущейся человеческой массе, чтобы выполнить отведенную им роль.
— Все на стены, к оружию, трубить сигнал к бою! — что было сил прокричал Иларий. — Отправить гонца к Пелию Маркелу, они снова идут на штурм.
Осаждающие тут же засуетились, прозвучали сигнальные трубы, и на стенах задымили костры, на которых разогревали котлы со смолой, чтобы опрокидывать её на головы нападавших. Мимо Илария пробежал тот самый молодой солдат, который недавно сам пытался зашить разошедшуюся рану на ноге. Рана кровоточила, и парень, поскользнувшись на собственной крови, стекавшей прямо на сандалии, чуть было не сшиб Илария с ног.
— Не успел до конца зашить, теперь снова разойдется, — виновато пожав плечами, произнес молодой солдат, глядя на своего нового начальника.
Руки его дрожали, а лицо было покрыто мертвенной бледностью.
«Много крови потерял, а может быть, просто от страха», — глядя на осунувшееся и обескровленное лицо парня, подумал Иларий.
— Как твоё имя, воин? — твердым голосом задал вопрос Иларий.
— Ермий Кибела, мой господин, пентарх шестой контубернии, второй центурии[67], — молодой воин весь вытянулся перед своим командиром, ожидая, что тот станет его ругать за проявленную неловкость.
— Приказываю тебе спуститься вниз и как следует перевязать свою рану, — если ты этого не сделаешь, то истечёшь кровью до того, как эти варвары подойдут к стенам города.
— А как же команда «К бою», всем же приказано оборонять стены? — в глазах юноши появилось недоумение.
— Я твой командир, и я отдаю тебе приказы, — Иларий с улыбкой похлопал солдата по плечу. — Не волнуйся, они начнут атаку не раньше чем через полчаса, так что ты ещё успеешь вернуться на стену. Ступай вниз, Ермий Кибела, мне нужны здоровые солдаты, обещаю, что мы оставим тебе парочку варваров, чтобы ты смог с ними сразиться.
— Я скоро, мой командир, обработаю ногу и вернусь к вам, не сомневайтесь, — радость и гордость можно было прочесть на лице раненого солдата. — Не забывай про своё обещание, дунгарий. Я имею в виду то, что ты сказал про парочку варваров, — и Ермий Кибела бросился выполнять приказ.
«Совсем мальчишка, а настоящий герой», — подумал про себя Иларий и вновь устремил свой взгляд туда, откуда надвигались ровные шеренги атакующих.
Атака прервалась внезапно, не успев начаться.
8
Посланца Императора Льва Иларий смог увидеть лишь с высоты городской стены. Он подъехал к воротам в сопровождении десятка императорских гвардейцев и двух десятков русов и именем императора потребовал впустить его в город. Всё это случилось сразу после того, как армия киевского князя, так и не начав атаку, внезапно отступила от города, озадачив тем самым всех защитников Аркадиополиса. Не оставляя своего поста, Иларий вместе со своими воинами не покидал крепостной стены на протяжении всего времени, когда кавалькада, состоящая из императорского посла и сопровождавшей его свиты, проследовала в главную ратушу города. Здесь послов принял сам Пелий Маркел. Гордый турмах, заменивший умирающего стратига, оправился от своей раны, полученной им в самом начале осады, и теперь ждал известий из Константинополя. Встреча послов проходила при закрытых дверях, и когда наконец-то ворота ратуши отворились и глашатай, вышедший из них, во всеуслышание объявил жителям города, что между Византией и князем русов заключен мир, радости защитников города не было предела.
Весть об окончании боевых действий мгновенно разнеслась по всему городу. Жители кварталов, солдаты, стража, беженцы, накануне осады наводнившие город, ликовали, пели песни, плясали от радости, у многих из глаз лились горячие слезы счастья. Они выжили, выжили в этой битве и уже неважно, какой ценой. А цена получилась немалой.
По двенадцать гривен серебром должны выплатить ромеи каждому воину Олега, отдельная подать на всех князей и воевод, купечество из Киевских и других земель славянских беспошлинно может торговать на рынках Константинополя — Царьграда. Собрать в обратный путь пообещали греки и оснастить новыми парусами весь флот русов, и четыре года выплачивать в пользу самого князя дань немалую. Такова была цена за мир, который выпросили ромеи у свирепых русов-захватчиков. Но и это еще не всё. В знак своей победы повелел князь, прибить щит свой над северными вратами византийской столицы, в знак победы своей и как гарантию мира между греками и Русью.
— Мечом я вас побил, а теперь щит мой вас хранить будет. Пусть висит он над вашими вратами северными в знак того, что Русь Великая с севера вас от ворогов и других напастей беречь станет, — заявил князь Олег ромейскому Императору. — Будут земли ваши отныне под моим щитом, и под защитой наших мечей и богов наших. Жить вам долго отныне под эгидой Перуна и Велеса, а народам нашим не помнить зла да обид, друг другу принесенных. Вот вам слово мое и людей моих.
Подписал сам князь договор, и другие воеводы тоже: князь тиверский Кареслав и брат его княжич Раду, варяги Вельмуд, и Стемид, и Труар, Гудим — воевода перьяславльский, нурман Фрейлаф и другие великие мужи народа русского. Поклялись они оружием своим и богами своими впредь не чинить бед грекам, а жить с ними по закону и по совести, в мире и согласии.
Иларий спешил туда, где перед боем оставил умирающего стратига Фоку, он спешил к человеку, возвысившему его самого и спасшего от поражения столицу Фракии. Но не смог Иларий донести свою радостную весть по назначению. Великий полководец, чьи потомки ещё не раз прославят силу византийского оружия, лежал на своем ложе в объятиях верного слуги, не покинувшего своего господина в его последнюю минуту. Когда Иларий вошел в залу, Анисим сидел у смертного ложа хозяина, и его слезы падали на холодное тело мертвеца.