1
Снег хрустел под крепкими копытами коней, а широкие полозья, утопая в белом пушистом ковре, легко скользили по проторенной тропе, изредка подпрыгивая на ухабах. Лошади храпели и трясли гривами, таща за собой навьюченные тяжелым грузом сани. Густой пар поднимался над лошадиными спинами и тут же растворялся в морозном воздухе. Снег искрился и блестел так, что щипало глаза, и от этого блеска хотелось зажмуриться и провалиться в неведомую, далёкую пустоту, помечтать, вспомнить что-то светлое, доброе, полное грёз и простого человеческого счастья. Когда под тобой верный конь, когда чувствуешь во всём теле силу, и на сердце у тебя легко, потому что знаешь: там далеко-далеко у тебя есть родной дом, где тебя любят и ждут. Душа радуется, поёт, словно рвется наружу, чтобы лететь вперёд и всё тебе нипочём, всё в радость.
Радмир слегка пришпорил коня, обогнал несколько возов с поклажей и поравнялся с Вельмудом.
— Торопишься? Понимаю, — со знанием дела промолвил седовласый варяг. — Когда ребёночка-то ждёте?
— Да вот уж со дня на день должен появиться. Бабка-повитуха была, предсказала, аккурат в середине февраля должен родиться, говорила, что мальчик будет, — с улыбкой ответил воеводе Радмир. — Люди сказывают, бабка эта никогда не ошибается. Как скажет, так и будет. День в день угадывает.
— Ну, мальчик — это хорошо, богатырём вырастет, будет смена тебе и радость матери. Вон уж за тем холмом лесок, а за ним уж и земли киевские. Так что недолго тебе ждать осталось, скоро дома будем.
— Дома-то дома, да только пока весь груз приказчикам сдадим, пересчитаем да оценим, немало времечка пройдет. До ночи бы управиться, вон тут всего сколько, только шкур одних звериных, пожалуй, шесть возов будет, а железа, да зерна, да другого добра, видимо-невидимо. Да, попотеем ещё, пока к своим-то попадем, — с грустью покачал головой Радмир.
— Да неужто я тебя всё считать заставлю, вон народу то сколько, сам я за всем присмотрю, да прослежу, — усмехаясь в усы, пробасил Вельмуд. — А ты уж беги к себе во двор, к своей любушке, может, уж разродилась она. А меня моя старушка-жена как-нибудь уж подождет. Она уж своё отрожала, трое у меня ребятушек, да все парни, уж своих детей нянчат.
— Ну, благодарствуй за такое дело, воевода. Порадовал ты меня, значит, как приедем, поспешу я к себе, уж больно не терпится узнать, как там моя Милослава, — и Радмир, вновь пришпорив коня, умчался в хвост обоза, где несколько саней почему-то остановились.
— Ух, горячая кровь, не молодой уж, а волнуется, как зелёный малец, как да что. Да и ребёнок-то у него не первый, дочке-то уж, поди, три годика аль четыре, а всё как первый раз. Да, вот оно дело какое — любовь, — и суровый варяг, стянув рукавицу, потёр грубой ладонью свою покрытую щетиной квадратную челюсть.
Снова надев рукавицу, Вельмуд поднял руку над глазами, прикрываясь от яркого солнца. Радмир подъехал к отставшим повозкам и что-то крикнул кучеру. Мужик тут же забегал, засуетился и буквально через пару минут вскочил в сани и хлестнул вожжёй своих лошадок. Отставшая часть обоза нагоняла тех, кто вырвался вперёд.
— Ну, вроде бы порядок, — и воевода не торопясь поехал вперёд.
2
Малая княжья дружина возвращалась из земель кривичей и вятичей, где по веленью княжьему дань брала. Сам князь за полюдьем не пошёл, дружину с Вельмудом отправил, не до того ему, в Киеве дел невпроворот, рука твердая везде нужна. Четыре года прошло, как с греками воевали, теперь с ними мир, вновь в Царьград послы морем ходили, новые договора подписывали, снова в дружбе братской клялись. Это дело доброе, хорошее, нет более с ромеями войны. Русь богата, много в ней товара разного, вот и везут его купцы в далёкие страны, деньги за него берут или товары южные, ведь у греков есть что купить да обменять — богатая держава. Ну а свой товар, со всех земель, подвластных Киеву, тоже собрать дело немалое, важное. Вот и ходит дружина по славянским лесам да полям, полюдье собирает да за порядком следит, чтобы нигде никто не баловал, враг никакой на земли славянские не зарился.
Ушли за полюдьем, как только земля промерзла да снег первый выпал, теперь уж и до весны недолго осталось, торопятся воины, пока дороги не потекли, иначе беда, встанут обозы с добром, не поступят в казну княжью, тогда и дружине не поздоровится. Князь суров на расправу, не любит он, когда дела спустя рукава делаются. Но на этот раз вроде бы всё добром выходит. Успевает дружина, постоят ещё морозы.
А поход-то сам не без проблем вышел. Когда воюют людишки меж собой, тати в лесах шалят, а то и того хуже — степняки с набегом нагрянут, тут мужики деревенские любые запасы свои достанут, чтобы дружину задобрить, а когда мир в землях славянских, тишь да гладь, начинает народец прижиматься. Кому же хочется добро своё за просто так отдавать, оно и на своем дворе сгодится. Прячут богатства кривичи да вятичи, норовят посланцев княжьих обмануть.
— Неурожай у нас нонче, — говорил Вельмуду сухопарый мужичонка в одной из деревень. — Все амбары пустые, сами лебеду жрём, да и зверь из лесов ушел, белка да соболь раньше времени в линьку пошли, шкурки совсем негодные, один подшерсток да и только.
— Врёшь, небось, по глазам вижу, что врёшь, — грозно проревел седовласый варяг. — Ваше дело дружину кормить, а вы добро, поди, попрятали.
После этих слов мужик заметно струхнул, но продолжал стоять на своём.
— Не врём, милай, нечем нам платить, сами бедствуем.
— А ежели я молодцам своим велю в ваших амбарах поглядеть? — хмуря брови, произнёс Вельмуд. — Ну, смотри у меня, ежели узнаю, что припрятали чего, вдвойне против положенного возьмём. А ну, гридь, кто найдёт запасы укрытые, тому гривну серебряную за усердие.
Услыхав об обещанной награде, с десяток отроков поспрыгивали с коней и бросились шарить по деревне. Не столько наградой прельстились молодцы, сколько себя хотелось потешить да косточки размять после долгого сидения в седлах, опять же, перед воеводой отличиться, дело хорошее. Через полчаса прознали отроки, что мужики все запасы в лесу попрятали, когда услыхали, что дружина за данью идет. Видно, поприжали кого из местных, вот кто-то и проговорился.
— Ну что, пенёк трухлявый, говорил я тебе, что шутки со мной шутить себе дороже, — воевода слез с коня и схватил хитрого мужика за грудки.
Тот зажмурился, а Вельмуд, недолго думая, отвесил хитрецу такую оплеуху, что мужик покатился кубарем. Не кулаком ударил, ладошкой, а не то бы зашиб насмерть.
— А ну, братцы, берите добро сами, в двойном исчислении, моё слово верное.
Дружинники тому только рады, побежали по дворам и стали хватать что ни попадя. Визгу было, криков. В одном из дворов кто-то за топор схватился, на отрока молодого кинулся. Но тот не оплошал. Вырвал оружие мужицкое из рук героя да кулаком в зубы, бедняга улетел за плетень и больше в драку не рвался.
К вечеру в деревню прибыли старосты и воеводы всего рода, к которому относилась не желавшая платить дань деревня.
— Ты уж прости их, воевода киевский, жадность — она до добра не доводит. Клялись мы князю платить, так и впредь платить будем. А про то, что случилось, ты уж князю не сказывай. То, что взял в деревне этой, твоё по праву, да и вот ещё от нас прими в знак извинения нашего три шкуры медвежьих, чтоб обида быстрее из памяти твоей стёрлась, — обращаясь к княжьему воеводе, произнес старший в роду селянин и велел выложить перед Вельмудом обещанные шкуры.
Воевода подобрел, смилостивился.
— Ну, коль так, то прощаю, будет вам впредь наука.
Радмир не особо любил участвовать в подобных походах. Сам ведь когда-то из вот таких же мужиков-то и вышел. Это сейчас он дружинник княжий — сотник. Да и думы у него не о том. Дома жена осталась на сносях. Уходил он в поход на Царьград, Милославу беременную оставил. Теперь доченька у Радмира — Олёнка. Красавица писаная, глазастая, пригожая, уж четыре годика, а бегает, болтает без умолку, будет матери помощницей. Дочка старшая, приёмная — Ярина, дитя сестры Милославиной — Снежаны, тоже в Радмировом доме живёт, нужды ни в чем не знает. Ни вниманием, ни любовью не обижена. Взрослая уж, пятнадцатый годок пошёл. Не ради ли неё в последнее время к Радмиру в гости всё чаще Невер стал захаживать? После похода в земли ромейские молодой отрок из младшей дружины княжича Игоря — радимич, сын Чеслава и Зоряны, названный таким именем в честь погибшего на медвежьей охоте Радмирова друга, по рекомендации своего сородича тоже в дружину попал. Молодое к молодому тянется. Будет у Невера с Яринкой по-доброму, можно и свадьбу справить будет.
Но больше всего беспокоился Радмир о жене. Не хотелось уж больно, чтобы второго ребёнка родила, пока отца дома нет. Но куда уж деваться. Такова она доля женская, коль муж на службе у князя, так с тем и жить приходится. Жить да терпеть.
— Ну да ладно. Скоро, скоро встреча долгожданная.
3
— Ох, злыдень безродный, пёсья кровь, — толстая рябая баба в цветастом платке, погрозив кулаком, истошно визжала вслед всаднику, который, едва не сбивши её с ног, промчался мимо на полном скаку. — Пусть тебе будет пусто, пусть тебе раки речные печень повыедут, пусть лешаки дубравные тебя в трухе пнёвой сгноят!
Пожилая женщина орала на всю улицу, не ведая того, что всадник, только что пронесшийся мимо, был верным слугой самого киевского князя. Радмир не развернул коня, чтобы наказать болтливую женщину за её бранные слова. Он просто сдержал улыбку и вновь пришпорил своего скакуна. Князь Олег не жаловал тех, кто понапрасну пугал добрый киевский люд, но когда дело того требовало, можно было и наплевать на запреты. Шпоры в бока, и вскачь. Неси, конь лихой, да лихого седока, и пусть все, кто на пути его, посторонятся. Радмир мчался в свой дом, к жене и дочкам, а, быть может, не только к дочкам, знал он, ведал, сердцем чуял, будет ему весточка добрая, будет у него сынок, деточка — кровиночка долгожданная.
Двор у Радмира нынче знатный, не хуже, чем у бояр иных. Не дом обычный — хоромы, с подклётом и горницей, светлицами да теремом. Не самый богатый, но и не стыдно в такие хоромы гостей созвать. Радмир — воин, ему все эти удобства без надобности, конь горячий и степь — вот ему хоромы, ан нет. Теперь у него семья, жена да ребятки малые. Но и жена из простых, не купеческая дочь, не боярыня. Милослава скромна да ласкова, никогда слова мужу поперёк не скажет, а коль что попросит, так сразу покается: «Ты уж прости, любый, что прошу тебя, не гневись, просто надобно, да и всё, а коль не хочешь, так и знамо мне-то не нужно». Но Радмир ни в чём жене не отказывал, а дом да хозяйство есть кому в порядке держать. Толмач — буртас уж больно домовитый, всё у него в нужном русле вертится. Он у Радмира за домоправителя, всё хозяйство на нём. Милослава смеётся: «На что тебе жена, коль такой справный слуга да товарищ есть?»
Радмир не сердится, его забота — в дом нести, семью кормить да защищать от лиха да зависти людской, от любого другого ворога. Давно, уж три месяца прошло, как не был Радмир на своём дворе, а сейчас влетел на него на коне верхом, через забор высокий перемахнул и спрыгнул с коня по-молодецки.
Не мальчик вроде, из отроков давненько ушёл, а сегодня, пожалуй, не грех и поспешить. Бросил Радмир поводья челядьнику, тот аж глазами захлопал да рот разинул.
— Ох-ма, сам хозяин пожаловал, вот радость-то!
А Радмир уже взбежал на крыльцо, да бросился в дом.
Милослава лежала в постели, на чистых простынях, и когда двери распахнулись и бурным ураганом в светлицу влетел её долгожданный муж, просто охнула по-бабьи и чуть было не уронила слезу. В руках у жены, завёрнутый в белые пелёнки, пуская слюни и посапывая, спал крохотный розовый малыш с забавным курносым носиком и пухлыми щеками. Радмир одарил жену горячим поцелуем и, не прося разрешения, бережно взял на руки ребёнка.
— Ну, вот оно, дождались, свершилось, — Радмир держал крохотный свёрток в руках, и глаза его предательски блестели. — Сын, что ли? — обращаясь к Милославе, произнёс воин.
— Ну, а ты что, сомневался? Как заказывал, — счастливая мать звонко рассмеялась, глядя на своего вновь обретённого супруга.
За дверьми раздался стук каблучков, и Яринка с Олёнкой вбежали в двери и бросились к отцу.
— Папка вернулся, а у нас теперь прибавление! — кричали во весь голос девчонки, не замечая, что их крики и радость вызвали на лице Милославы редкую и горячую, но не грустную, а счастливую слезу.
Заметно постаревший, но напыщенный и важный Толмач стоял в дверях и смотрел, как в этом доме вновь все лица светятся от счастья.
4
Ушли морозы, ушло холодное очарование Марены-зимы с её ветрами да лютыми стужами. Тронулся лед на реках, потекли ручьи, повылезали из-под пожухлой бурой прошлогодней травы первые цветочки — подснежники. Хороша зима-зимушка, только на смену ей весна-красна идет, спешит, торопится. По небу на огненной колеснице сам сын Велеса катит. Ярила — бог солнца весеннего, молодой красавец — воин, победитель Мороза. У славян западных, варягов да русов, да всех других прочих весенний бог Яровитом зовётся, а то как же, горяч он да яростен, как в бою с холодом, так и в любви, что земли весной согревает. А вот про любовь, весеннюю дочь Лады, Леля более всех ведает. Она приносит в сердца людей волшебные чувства, теплоту и свет, и зарождается в тех сердцах новая жизнь, как зарождаются в полях новые весенние всходы, как распускается на деревьях молодая зелень, как оживает всё, что видно глазу человеческому и зримо сердцу людскому.
Поёт душа, радуется, только на сердце у князя грусть-тоска неведомая. Словно тянет что-то, гнетёт. Только нет той тоске объяснения. Вроде бы хорошо всё, ладно. Вон на днях целый флот пришёл из земель греческих, из Царьграда да других городов ромейских. Товаров тот флот привёз видимо-невидимо. Диковины разные, шелка, жемчуга, яства да вина заморские. Всей жизни не хватит, чтобы всё это добро узреть да переглядеть, перепробовать. Степняки в земли княжьи и носа не кажут, на границах заставы крепкие стоят, храбрецы в тех заставах службу несут, в основном, из местных народов, северян да радимичей. Руяне да бодричи теперь бороды отпускать стали, а славяне головы бреют да усы до плеч растят, и не понять, то ли рус иль варяг, то ли полянин иль кривич, а то и вовсе буртас аль чудин, все теперь едины, все одним словом — Русью — зовутся. Любо-дорого сердцу, ан нет, что-то засело в груди, тревожно да совестно, словно не узрел, не усмотрел что.
«Сколько пройдено дорог, сколько достигнуто целей, сколько повергнуто врагов, — размышлял князь, стоя на крыльце и вдыхая полной грудью чистый аромат весеннего дня. — А какова же цена? Не равно ли число повергнутых врагов числу павших друзей? Нет, нет, врагов мы сразили больше, но это не решает вопрос цены. Ведь жизнь друга и бесценна».
Почему-то Олег вспомнил в эту минуту именно варяга Горика, погибшего в земле уличей, которых так и не удалось покорить.
— Так что же, выходит, Горик пал зря, его смерть была напрасной и ненужной никому?
Только сейчас Олег увидел возле себя конопатого парнишку, который стоял так уже довольно долго, боясь прервать размышления князя.
— Ну, чего тебе, что встал, как столб придорожный? Коли весть какую принёс, так говори, аль язык проглотил со страху? — гневно промолвил князь и тут же пожалел о сказанных в порыве минутного раздражения словах. «Парень-то причем, его ж послал кто-то, а я на него накричал сгоряча», — уже не произнёс, а подумал Олег, увидев, что молодой посыльный аж позеленел от страха.
— Прости, князь, но меня Шига к тебе послал, про коней поведать, что подохли вчерась, — сглатывая слова, произнёс, заикаясь, паренёк. — По первой не посылал, когда лошадка-то твоя помёрла, а тут, когда целых пять, так он и послал к тебе, что неспроста это всё, вот.
Посланцу было от силы лет пятнадцать, и он, конечно же, впервые разговаривал с князем и поэтому, сам того не желая, весь дрожал от волнения.
— Ты что несёшь, дурень, кто там у вас помер вчерась да потом? — тут князь разозлился уже не на шутку. — Кто такой Шига, у кого там конь мой издох? Я коня своего два часа назад сам видел, жив он был, живёхонек.
— Как же ты князь, не знаешь, кто такой Шига. Это же наш старшой, на конюшне, стало быть, твоей да дружинников. Узкоглазый такой да лохматый, хузарин он Шигэ, Шиге, аль Шингун по-ихнему, только у нас его Шигой кличут. Вот он и послал, — важно заявил мальчуган, на этот раз переборов свой страх.
Его, по-видимому, удивило, что князь не знает, кто такой Шига, ведь для самого мальчишки это был ну уж больно важный муж.
— Да на кой мне Шига твой сдался, дурила деревенская. Говори, где конь мой, что с ним сталось!
Парень снова затрясся, поняв, что опять сказал что-то не то.
— Так твой-то конь, он целёхонек. Наверное. Да, да, тот-то конь, он не подох, а этот, что подох, так это другой, бывший. Его ещё давненько привели в конюшни, когда ты к уличам ездил, ещё до похода Царьградского.
Сердце Олега сжалось. Словно клещами стальными сдавило.
«Ох, вот оно, чувство, предчувствие. Ведь недаром павших другов своих вспоминал накануне».
— Так ты говоришь, что конь мой, которого из земель уличских в конюшни привели, помер недавно?
— Да, да, он-то и помер. Тот, бывший конь, старый уж был, еле ходил, да зубов-то у него раз-два осталось. Только Шига его холил, как доброго коня, корма давал лучшие, воду чистую в поилку лить велел. Говаривал, добрый был конь, да ты почему-то от него отказался, будто бы он какой заколдованный. А Шига, он ведь хузар, а они в лошадушках толк знают, он и нас учил, как коня выбирать для боя, как для повозки, как для…
Олег уже не слушал того, что говорил ему расхрабрившийся паренёк. Он думал о своём любимце, от которого он отказался. Которого он, поддавшись минутной слабости, в общем-то, предал. Не нужно было слушать того пророчества, точнее, верить в него. Пусть дружина и настаивала, но ведь он же всё-таки князь, но… Он отослал коня, убоялся, а теперь… Конь-то мертв. Старый колдун пропал и не появлялся, а конь, его лучший конь, не раз спасавший его в битвах, теперь мертв.
Отчаявшись получить вразумительные ответы от молодого посланника, князь быстрым шагом отправился на конюшни.
5
Прошлое предстало перед глазами, как наяву, когда он увидел, лежащие на постеленной соломе тела нескольких коней, холодные и бездыханные. Тут Олег вспомнил всё: трудная, затяжная война с уличами, леса, непроходимые болота и неуловимые отряды врагов, так ловко и удачно проводившие свои налёты. Он вспомнил того старика, который нагнал страху даже на бывалых дружинников, которые хотели, требовали, чтобы князь сам принёс в жертву Велесу своего коня. Да что там дружинники, ведь он сам тогда испугался, но что теперь…
— Конь-то мертв, так что же пророчество? Эх, а ведь называют меня вещим, а я… Послушал старого шептуна, предал своего верного скакуна, а теперь он мертв. А что же эти кони? Ведь не так просто померли. Не иначе, потравил кто-то. Вон, и пена у ртов, и ноздрями кровь шла. Точно, отравлены. Может, вернулся тот старый жрец, да довёл своё дело до конца?
К князю подбежал тот самый хузарин — Шига и принялся кланяться и молить о прощении.
— Молчи, пес степной. Не уследил за конями. Отвечай на вопросы чётко и не будешь наказан, а попробуешь врать, я тебя… Впрочем, сам знаешь, что с тобой будет.
Шига тут же умолк и продолжал стоять перед князем, изредка моргая своими прищуренными глазками.
— Конь мой. Тот, которого из земель уличских привели, как давно помер?
— С неделю уж прошло, да, да, с неделю.
— Помер он так же, как эти, пена у рта и кровь в ноздрях были?
— Были, мой князь, ох, точно были, — не отвечал, а причитал хазарин.
— Не вой, я же сказал, отвечай всё как на духу. Значит, тоже отравлен был, так? А что ж ты, пёс, сразу тревогу не забил, не догадался?
При этих словах Олега несчастный конюх упал на колени и попытался схватить князя за ноги, моля о прощении.
— Не доглядел, о великий, прости, пощади меня, искуплю вину свою, — несчастный Шига обнимал и целовал ноги Олега, причитая во всё горло.
Князь отпихнул несчастного хазарина сапогом. Презрительно посмотрел на распластанное у ног тело.
— Я же сказал, не будешь врать, не покараю. Встань. Где коня моего схоронили, ведаешь?
Шига поспешно закивал бритой наголо головой.
— Ведаю, ведаю. Сам его отвозил за город. Показать смогу.
— Хорошо, завтра проводишь меня к моему коню. Проститься я с ним должен, — склонив голову, Олег задумался. — А что думаешь сам-то, кто коней моих потравил? Может, кого подозрительного заметил. Аль из чужих кто заходил?
— Как же, как же, князь. Был тут конюх один странный. После того, как коня твоего сюда привели. Когда ты его от себя убрал, аккурат через пару месяцев он тут и появился. Крутился вокруг, коней, дескать, любит. Вот и взяли его работником на конюшни. Работяга добрый был, всё за лошадками следил да приглядывал. Так вот он-то и пропал, аккурат перед тем, как кони померли. Может, он-то их и того, потравил, стало быть?
— Дурак, он и потравил, кто же ещё. Берёте в княжьи слуги кого попадя, а потом… Эх, да что там говорить. Завтра поутру чтобы у моих хором ждал. Желаю с конём своим проститься.
И, произнеся эти слова, Олег быстрым шагом поспешил в свои покои.
«А ведь ошибся Урош тот, жрец Велесов. Помер конь-то, а я вот он, жив».
И от этих мыслей князь довольно улыбнулся.
6
В доме у Радмира новая радость. На Ярилино возрождение от сна и зимней спячки Невер и Ярина сыграли свадьбу. Правда, свадьба не шибко пышной вышла, но всё честь по чести, со смотринами, сватовством и сговором, медами да яствами, караваем и курником[68]. Радмир за приемную дочь по тайному уговору с Невера вено[69] малое взял — что брать, парень молод. Хоть в Царьградском походе и получил княжий отрок долю добычи свою, так ведь молодым на что-то жить надобно, опять же, дом строить, обживать его. Родичи-то у Невера далеко, в землях радимичей живут. Чеслав теперь место Боряты занял, воеводой он в Поречном. Кроме старшенького Невера, что в дружине княжьей теперь, ещё троих детишек Зоряна мужу родила, да все девки. Сам-то Борята на покой ушёл, от дел ратных отошёл, всё больше мирные дела у него, разрослось нынче Поречное, не поселение уж, а целый град.
«Эх, навестить бы места родные, — мечтательно подумал Радмир. — Пройтись по родной сторонушке, да поглядеть на своих сородичей-соплеменников. Ан нет, не до того сейчас, дел-забот непочатый край».
Куда ж он от князя теперь, целая сотня дружинников теперь на нём, дела да заботы. Князь за свою гридь с сотника всегда спросит со всей строгостью, не посмотрит на то, что Радмир для него теперь близким человеком стал. Жизнь его спасал да славные победы для князя и для всей дружины завоёвывал. Да и от дома нового куда уйдёшь, тут, в Киеве, теперь его дом. Тут жена, дети. Он и так всё в делах да походах, а так хочется с детками побыть, понянчить их да приласкать. Всё хозяйство на жене, а торговыми делами Толмач занимается. Добрый у Радмира слуга, неприхотливый и хозяйственный, вот только сам семьи себе никак не заведёт. Радмир Толмача спрашивал и в шутку, и всерьёз.
— Что же ты, друг сердешный, женушку-то себе никак не найдёшь? Нарожала бы она тебе детушек на старость лет, была бы сердцу радость.
Но Толмач только улыбался да отшучивался.
— Да поздно мне о детках своих уж думать. Больно уж всё это хлопотно. Раньше всё при воинах был, то толмачом у хазар, то при Горике. Потом вот с тобой всюду, войны да походы, как-то не случилось, не срослось, — сказал пожилой Буртас с легким налётом печали. — А сейчас, когда при доме да при дворе осел, уж чувствую, что староват я нынче, а что для души, так мне и твоих детушек хватает. Они ж мне как свои — родные. Вот пока тебя нет, с ними и играюсь, вон оба какие живчики, на месте не сидят, кровь-то в них твоя, горячая, так что я уж как-нибудь при вас останусь, так мне привычнее да спокойнее.
Радмир вышел на крылечко и потянулся. Сегодня он проспал до обеда. Нынче дружина на постое, мир нынче в Киеве. Вот и выдалось у княжьего сотника несколько спокойных деньков. Вот и отпустил князь Олег своего верного сотника к жене и детям, чтобы воин побаловал себя харчами домашними да теплыми ласками верной жены. Весеннее солнце сияло ярко и приветливо. Пушистые лёгкие облака, словно воздушные кораблики, мирно плыли по ясному небу, ничто не предвещало беды. Радмир зачерпнул ковшом чистой колодезной воды из стоявшего в сенях ведра и жадно припал к нему губами. Следующий ковш он вылил себе на голову и, словно боевой горячий конь, затряс головой, стряхивая с волос холодную влагу. Из дверей вышла Милослава и подала мужу расшитый рушник.
— А сынок-то с кем? — негромко спросил Радмир. — Аль спит ещё?
— Куда там спит, вон, возится вовсю, всё подряд ручонками хватает да в рот тащит. Яринка с ним нянчится. Невер то нынче в гриднице ночевал, вот она к нам и прибежала. Скучно ей без мужа-то одной, а тут все свои — родные.
— Пускай привыкает, такова долюшка жен воинов, ждать да терпеть. Сейчас хорошо всё да мирно, а завтра глядишь, опять поход.
— Да уж привыкнет, куда ж денется. Я-то привыкла, — Милослава нежно улыбнулась мужу. — Ой, скачет кто-то. Похоже, к нам.
При этих словах встревоженная женщина приложила руки к груди.
— Невер это, я его по коню да по осанке узнаю, не случилось бы чего, — голос Радмира сразу стал суровым.
Через несколько мгновений всадник осадил коня у самого крыльца, подняв при этом огромное облако пыли.
— Беда, дядька Радмир. Собирайся скорей. Вельмуд воевода всю дружину малую кличет! — прокричал, не слезая с коня, взбудораженный Невер.
— Коня моего седлать, и побыстрее, — только и крикнул княжий сотник и, не задавая вопросов, исчез за дверью.
На крыльцо поспешно выбежали Яринка с малышом на руках, Толмач и несколько человек из челяди.
— А что случилось-то? Скажи толком, не томи, — тревожно спросила Милослава, забирая сына из рук племянницы и прижимая его к груди. — Небось, опять война какая?
— Нет войны, матушка. Но беда та страшная. Сегодня утром князя нашего, Олега убили.
7
Весть о гибели Олега мгновенно разнеслась по всему городу. Вся дружина малая была в сборе через несколько часов и во всеоружии ждала, что же будет дальше. Чуть позже к княжьей гриднице стали подтягиваться и знатные бояре старшей дружины. Прибыл и сам княжич Игорь в сопровождении небольшой охраны. Он подъехал к телу князя, которое лежало на деревянном помосте, и взглянул на него с высоты своего коня. Те, кто стоял поблизости, видели, как дрожали от волнения сильные руки княжича.
Олег лежал бездыханный, на собственном плаще, одетый в чистую белую рубаху, одна сторона которой пропиталась засохшей кровью, сливавшейся с алым корзно Олега. Откуда-то со стороны выскочил весь взъёрошенный Шига и, упав перед Игорем на колени, стал беспорядочно кланяться, то и дело тычась головой в пыль.
— Говори, — только и произнёс Игорь.
— Прости, княжич, не уберегли. Только не виноваты мы, он сам велел на могилу к коню его убиенному ехать, там его стрела и достала, — от волнения Шига начал запинаться и пролепетал что-то ещё, но уже на хазарском языке.
В это мгновение вперёд вышел молодой отрок в добротной кольчуге и с мечом у пояса.
— Прости, княжич, что не сберегли, — голос воина слегка дрожал, а лицо было смертельно бледным. — Поутру велел нам князь сопровождать его к месту, где коня его давеча схоронили. Сказал о себе, мол, предал он друга своего верного и отказался от него, убоявшись глупого пророчества, высказанного безумным старцем. Говорил, что долг его хоть прах конский навестить. Подъехали мы к могиле. Подошёл князь к коню, а тут стрела из кустов. Мы к князю, а он схватился за бок, куда стрела впилась, и хрипло так говорит: «Да жив я, жив. Только задело малость. Давайте вперёд, да достаньте мне того стрелка, да лучше чтоб живым». Несколько часов по лесу да по болотам бегали, а он в трясину ушёл, в самые топи. Мы-то тех мест не знаем, несколько раз в болота проваливались, насилу сами выбрались, — отрок поднял глаза и в очередной раз виновато взглянул на княжича. — А когда вернулись, он уж мертвый лежит. Да вот этот, — отрок указал на трясущегося Шигу, — возле него сидит да причитает.
— Что же вы, олухи, князя-то одного смертельно раненного оставили? — грозно спросил Игорь.
Было заметно, что он уже поборол волнение и вид перепуганных отрока и Шиги вернули ему прежнюю уверенность и величие.
— Так он же сам нам приказал стрелка того изловить, да и рана-то была пустяковая, вот мы и побежали за убийцей тем, — продолжал виновато оправдываться юноша.
— Какое наказание вас ждёт, я решу позже, — произнёс Игорь, глядя на Шигу и молодого воина.
В эту самую минуту к телу князя подошёл Вельмуд и оголил рану на теле, куда угодила стрела.
— Не простой стрелой стрельнули в него, княжич, — указав на опухоль вокруг раны, произнёс воевода. — Не иначе, яд был на стреле, вот князь и умер. Видать, сильное зелье, раз так быстро преставился.
Ропот пронесся по рядам обеспокоенных воинов.
— Как же так? Кто же это? Как посмел? — то там, то здесь раздавались взволнованные голоса. — Что же будет-то теперь?
В этот момент из толпы неспешным шагом вышел вое вода Свенельд и подошёл к Игорю.
— Князь Олег мертв. Слава Великому князю киевскому Игорю, — громко крикнул он, и слова его долетели до самых дальних рядов. — Мечом своим, богами своими, клянусь служить ему и приношу роту на верность.
При этих словах могучий боярин припал на колено, вынул свой меч и, склонив голову, положил его перед собой. На мгновение стояла мёртвая тишина. Воины замерли, но когда, вслед за Свенельдом, свое оружие положили на землю Вельмуд, Стемид, нурманн Фрейлаф и несколько других знатных мужей киевских, тоже припали на колено, вся дружина с криками: «Слава, слава Великому князю Игорю», — также поклялась своему новому вождю.
Крики гремели на десятки верст, и весь стольный Киев по ним узнал о смене правителя Руси.
Новоиспечённый князь гордо восседал на своём коне и, сдерживая довольную улыбку, взирал на своих подданных.
Радмир тоже стоял на колене посреди бушующей толпы воинов, принося тем самым клятву новому вождю. Он был совсем рядом с новым князем и поэтому услышал, как тот спросил Шигу:
— Ты был с ним до конца. Что он сказал перед смертью?
— Он умирал смеясь, и последние его слова были: «Вот оно, злое пророчество, всё-таки сбылось».
8
Олег умер, умер в лучах величия и славы, погиб от руки неведомого убийцы, но то, что он оставил, люди будут помнить многие, многие тысячелетия. Остался Игорь, наследный князь, осталась дружина, готовая идти в бой за нового вождя, остались земли, дающие хлеб, дающие жизнь. Остались жены, способные рожать храбрецов, готовых защитить то, что завоевано, построено, сохранено. Теперь славяне и русы — не просто северные варвары для гордых и великих греков, жителей Византии, теперь Русь — мощная держава, которую стоит чтить и уважать. Щит вождя русов над вратами Царьграда символизирует защиту от врагов. Теперь славяне — вятичи и радимичи, северяне и тиверцы, и многие другие соседние с ними народы — не просто данники и источник для невольничьих рынков Саркела и Итиля — нет, хазары боятся руссов и не решаются грабить их земли. Слава великому князю и воину, слава построенному им государству, слава тем, кто прошел этот путь вместе с ним, умылся собственным потом, кровью своей, кровью своих товарищей, а главное, кровью врагов.
Вернувшись к себе домой, Радмир не спеша опустился на стул и положил перед собой проверенный боями, отполированный до блеска и острый, как бритва, меч. Вынув клинок из ножен, воин сидел и молча смотрел, как проникающие через открытое окно яркие лучи весеннего солнца играют, отражаясь в глади стального клинка. В комнату бесшумно вошли обе дочери и, стараясь не беспокоить отца, с любопытством поглядывали, как могучий взрослый мужчина, словно ребёнок, играет со своим грозным оружием. Вслед за девочками вошла Милослава с ребёнком на руках. Заскрипела половица, это вошли Толмач и Невер. Только сейчас Радмир заметил, что он в комнате не один. Воин ласково посмотрел на жену и бережно взял у неё сына. Мальчик сидел на коленях отца и беспорядочно махал ручками. Радмир смотрел на самых дорогих и близких ему людей и чувствовал их поддержку и теплоту. Все, кто сейчас оказались в этой комнате, словно слились в одно целое, хотя при этом никто из них не проронил ни слова. Радмир рассуждал про себя: «Люди рождаются и умирают. Холопы и воины, земледельцы и князья, но на смену им приходят новые герои, которые будут жить и строить то, что не достроили отцы и деды. Пройдут года, пройдут столетия, но созданное нами будет жить, и дети наши продолжат наше дело на полях сражений или мирным трудом. И быть может, в очередной раз выйдет вновь в поле чистое какой-нибудь скальд, былинщик-гусляр или просто человек с сильным и красивым голосом. Выйдет и затянет песнь про доблесть, про славу могучую, про древних богов, что грозными исполинами возвышались средь вековых дубов и взирали на славных воинов, создателей русской земли».
Поучал славный витязь мальчишку-юнца,
Что ручонкою гладил по шрамам отца,
А другою хватал рукоятку клинка,
Но отец не ругал, он учил паренька.
Сила воина множится верным мечом,
Шрамы красят бойцов, ведь им всё нипочём.
Ты на раны смотри, мой сынок, но поверь
Да послушай слова, что скажу я теперь.
Я сказать этих слов нынче не убоюсь,
Ведь не твердостью копий построена Русь,
И не сталью мечей, и не мощью щитов,
Ими просто мы били злодеев-врагов.
Только крепостью духа и волей своей
Мы построили царство меж бурных морей.
От хазарских степей до Царьградских ворот,
Стоит Древняя Русь, своей славой живёт.
Когда в бой уходили мы с верой в богов,
Каждый верил в судьбу, умереть был готов.
И от той самой веры крепчали тела,
Наши храбрость и воля вершили дела.
Всем уменьем своим и удачей своей,
Бесконечною мудростью наших вождей.
Поощряли мы смех, презирали мы грусть,
Вот на этом и держится матушка-Русь.
Будут помнить потомки про наши дела,
Будет память жива, будет слава цела,
Будут помнить враги, не забудут в века,
Как мы взором одним побеждали войска.
И запомнил сынишка ученье отца,
Нет, не сталью холодной согреты сердца,
И гордиться мы будем, и будет не жаль
То, что в сердце у нас настоящая сталь.
Голубоглазый малыш, совсем ещё крохотный, но уже сильный и крепкий, словно прочитав мысли отца, замахав маленькими ручонками, забавно и мило улыбнулся ему.