— Вы к этому близки, — произнес я, и так оно и было. — Успокойтесь. Что вы рассчитывали увидеть здесь?
— Моего мальчика, — снова закричал он. — Моего единственного ребенка, моего сыночка!
— Вы имеете в виду настоящего ребенка? — продолжал я. — Человеческого ребенка?
У некоторых людей есть глупая привычка говорить о своих собаках, как о детях, так что кто его знает, кого он имел в виду.
— Конечно, настоящего! — отвечал он. — Самого прелестного ребенка, какого вы в своей жизни видели. В воскресенье ему исполнилось ровно тринадцать недель, а вчера у него прорезался первый зубик.
Вид собачьей морды, кажется, сводил молодого человека с ума. Он бросился к корзине, и если бы я не помешал ему, наверное, задушил бы несчастного пса.
— Щенок не виноват, — говорю я. — Осмелюсь сказать, что ему так же тошно, как и вам. Его ведь тоже потеряли. Кто-то сыграл с вами шутку: вытащил вашего младенца и сунул вместо него вот этого… если только тут вообще был ребенок.
— Что это значит? — возмутился он.
— Ну, сэр, — говорю я, — вы меня извините, но джентльмены в здравом уме не возят ребят в бельевых корзинах. Откуда вы приехали?
— Из Бенбери, — говорит он. — Меня хорошо знают в Бенбери.
— Вот этому можно поверить, — ответил я. — Такого молодого человека, как вы, наверное, все знают.
— Я мистер Милбери, — говорит он, — бакалейщик с Хай-стрит.
— В таком случае, что вы делаете здесь с этой собакой? — спрашиваю я.
— Не доводите меня до исступления, — отвечает он. — Говорю вам, я сам не знаю. Моя жена сейчас в Уорвике, ухаживает за своей больной матерью, и в каждом письме вот уже две недели только и пишет: «Ах, как я хочу видеть Эрика! Если бы мне хоть на минутку увидеть Эрика!»
— Естественные материнские чувства, — говорю я, — они делают ей честь.
— И вот сегодня, — продолжает он, — я рано окончил работу и решил привезти сюда ребенка, чтобы жена могла повидать его и убедиться, что с ним все благополучно. Она не может оставить мать больше чем на час, а мне нельзя идти к ней, потому что теща меня недолюбливает и я ее раздражаю. Я хотел подождать здесь, а Милли — это моя жена — пришла бы сюда, когда освободится. Я собирался сделать ей сюрприз.
— По-моему, — говорю я, — большего сюрприза вы ей никогда в жизни не устраивали.
— Не шутите с такими вещами, — говорит он. — Я все еще сам не свой и могу вас искалечить.
Он был прав: нельзя было шутить с этим делом, хотя, конечно, оно имело свою смешную сторону.
— Но зачем же, — спрашиваю, — было совать ребенка в бельевую корзинку?
— Это вовсе не бельевая корзинка, — с яростью отвечает он. — Это плетенка для пикников. В последнюю минуту я подумал, что мне не к лицу нести ребенка на руках: уличные мальчишки кричали бы мне вслед. Мой малыш очень любит спать, и я решил, что если его устроить поудобнее в этой корзинке, он отлично перенесет такое короткое путешествие. Я взял корзинку с собой в вагон и не спускал ее с колен. Ни на одну минуту я не выпускал ее из рук. Это колдовство, вот что. Я теперь буду верить в чертей.
— Не валяйте дурака, — говорю я. — Всему должно быть объяснение, надо только доискаться до него. Вы уверены, что это та самая корзина, в которую вы упаковали младенца?
Милбери был теперь немножко спокойнее. Он наклонился и тщательно осмотрел корзину.
— Кажется, — сказал он, — но не могу поручиться.
— Скажите-ка, — говорю я, — вы не выпускали корзины из рук? Подумайте хорошенько.
— Нет, она все время была у меня на коленях.
— Но это же чепуха, если только вы сами по ошибке не сунули туда щенка вместо ребенка. Подумайте спокойно. Я не ваша жена и хочу только помочь вам. Я ничего не скажу, если вы сознаетесь, что на минутку отвели глаза от корзины.
Он опять задумался, и вдруг в глазах его блеснул свет.
— Ей-богу, — говорит он, — вы правы. Я на минутку поставил ее на платформу в Бенбери, чтобы купить иллюстрированный журнал.
— Ну вот, теперь вы говорите разумно. Подождите-ка, завтра, кажется, открывается собачья выставка в Бирмингаме?
— Как будто, — говорит он.
— Вот мы и добрались до сути, — говорю я. — По совпадению эту собаку везли в Бирмингам в точно такой же корзине, как та, в которую вы упаковали своего младенца. Вы по ошибке взяли корзину со щенком, а его хозяину достался ваш малыш. И я бы затруднился сказать сразу, кто из вас сейчас больше сходит с ума. Он, наверное, думает, что вы сделали это нарочно.
Мистер Милбери прижался головой к спинке кровати и застонал.
— В любую минуту может явиться Милли, и мне придется сказать ей, что нашего крошку по ошибке послали на собачью выставку! У меня язык не повернется сказать ей такое!
— Поезжайте в Бирмингам, — говорю я, — и постарайтесь уладить это дело. Вы можете успеть на поезд в пять сорок пять и вернуться около восьми.
— Поедемте со мной, — говорит он, — вы добрый человек, поедемте со мной. Я не могу ехать один.
Он был прав. В таком состоянии он бы угодил под копыта лошадей, не успев выйти на улицу.
— Ну что ж, — говорю я, — если хозяин отпустит…
— О, он не может не отпустить вас, — ломая руки, воскликнул молодой человек. — Скажите ему, что речь идет о счастье целой жизни, скажите ему…
— Я скажу ему, что речь идет о лишнем полсоверене по счету, — говорю я, — это больше поможет делу.
Так оно и было, и не прошло и двадцати минут, как я, молодой Милбери и щенок в корзине сидели в вагоне третьего класса, направляясь в Бирмингам. Тут я представил себе все трудности нашего предприятия. Предположим, по счастью окажется, что я прав; предположим, щенка действительно везли на выставку в Бирмингам; предположим, нам еще более посчастливится, и на вокзале нам скажут, что там видели джентльмена с такой корзинкой, как наша, приехавшего поездом в пять тринадцать; а дальше что? Может быть, нам придется опрашивать всех извозчиков в городе, и к тому времени, когда мы найдем ребенка, окажется, что уж незачем трудиться распаковывать его. Ну, конечно, я не собирался болтать о том, что было у меня на уме. По-моему, бедняга отец чувствовал себя так плохо, что дальше некуда. Мое дело было вселить в него надежду. Поэтому, когда он в двадцатый раз спросил меня, думаю ли я, что он еще увидит своего ребенка живым, я сердито оборвал его.
— Да не мучайтесь вы так, — говорю я. — Бы еще вволю насмотритесь на своего малыша. Дети не так-то легко пропадают. Только в пьесах люди готовы взять на себя заботу о чужих детях. Я в своей жизни знавал множество прохвостов, но даже худшему из них я не пожелал бы иметь дело с десятком-другим чужих младенцев. Не обольщайтесь, будто кто-то похитил его у вас. Поверьте мне, тот, к кому он попал, не успокоится до тех пор, пока ему не удастся вернуть ребенка законному владельцу.
Такая болтовня подбодрила его, и когда мы приехали в Бирмингам, он был гораздо спокойнее. Мы набросились на начальника станции, а тот на всех носильщиков, которые находились на платформе, когда прибыл поезд пять тринадцать. Все в один голос утверждали, что из этого поезда не выходил джентльмен с бельевой корзиной. Начальник станции оказался человеком семейным, и когда мы все ему объяснили, он посочувствовал нам и телеграфировал в Бенбери. Кассир в Бенбери помнил, что на этот поезд брали билеты три джентльмена. Одним из них был мистер Джессоп — торговец хлебом, другим — неизвестный, взявший билет в Вулфхэмптон, а третьим был сам молодой Милбери. Дело, казалось, становилось безнадежным, как вдруг мальчишка-газетчик, слонявшийся вокруг, вмешался в разговор.
— Я видел одну старуху, — говорит он, — которая болталась около вокзала и нанимала кэб. У нее была корзина, как две капли воды похожая на вашу.
Я думал, юный Милбери бросится мальчишке на шею и расцелует его. С помощью мальчика мы принялись допрашивать извозчиков. Нетрудно приметить старенькую леди с бельевой корзиной в руках, и мы узнали, что она поехала во второразрядную гостиницу на Астор-род.
Остальные подробности мне рассказала горничная. По-видимому, старушка по-своему переживала не меньше, чем мой джентльмен.
Корзинку нельзя было поставить в кэб и пришлось водрузить ее на крышу. Леди очень беспокоилась и, так как шел дождь, заставила извозчика накрыть корзинку фартуком. Снимая ее с кэба, они уронили ее на мостовую, отчего ребенок проснулся и заплакал.
— Боже мой, мэм, что это? — воскликнула горничная. — Там ребенок?
— Да, милая, там мой малыш, — ответила леди, которая, по-видимому, любила пошутить и была веселой старушкой, по крайней мере в то время она еще была веселой.
— Бедняжка… Надеюсь, его не ушибли.
Леди заказала комнату с камином. Слуга внес корзину и поставил ее на коврик. Леди сказала, что она и горничная обо всем позаботятся, и выставила слугу. К этому времени, рассказывала мне девушка, младенец ревел, как пароходная сирена.
— Душечка, — говорила старушка, возясь с веревкой, — не плачь, мамочка сейчас развяжет корзинку.
Затем она повернулась к горничной:
— Пожалуйста, откройте мою сумку. Вы найдете там бутылку молока и собачьи галеты.
— Собачьи галеты! — воскликнула горничная.
— Да, — смеясь ответила старушка, — мой малыш любит собачьи галеты.
Девушка открыла сумку; там действительно была бутылка молока и несколько собачьих галет. Она стояла спиной к леди, когда услышала легкий стон и стук, заставивший ее обернуться. Старушка лежала, простершись на ковре, — мертвая, как показалось горничной. Ребенок сидел в корзине, вопя благим матом. Растерявшаяся девушка, не соображая, что делает, сунула младенцу галету, за которую тот жадно ухватился. Тогда горничная стала приводить в чувство леди. Примерно через минуту старушка открыла глаза и огляделась. Ребенок увлекся галетой и успокоился. Леди взглянула на малыша, отвернулась и спрятала лицо на груди у горничной.
— Что это такое? — испуганным шепотом спросила леди. — Там, в корзине?
— Там ребенок, мэм, — ответила девушка.