Он не мог бы поразить меня сильнее. Я чувствовал себя так, словно получил пинок в живот. Я начал судорожно искать слова, пытаясь найти какой-то смысл в ситуации, в основе своей смысла не имеющей.
Жрец ждал, все такой же вежливый и равнодушный. Я втянул воздух в надежде, что какой-нибудь запах подскажет мне, что делать, о чем спрашивать, что говорить. Не получив никакой помощи, я заставил себя думать.
— Прелюбодеяние? — наконец выдавил я из себя. — Раз так, то пострадать-то от этого мог только ее супруг. Какое отношение это имеет ко мне?
Глаза Образца веры сверкнули.
— Владыке Фелли, да святится имя его, было нанесено оскорбление. Владыка ненавидит любое осквернение закона, и разврат в его глазах — смертный грех. Твоя жена понесет положенное наказание.
Такого просто не могло быть! Я попытался успокоиться, найти какой-то логический путь положить конец немыслимому.
— Джастрия — из народа Небесной равнины. Она не из твоих единоверцев. Как же тогда можно говорить, что она согрешила против твоего бога?
Глаза жреца снова сверкнули, но он сдержал свои чувства: я даже ничего не учуял.
— Когда язычники вмешиваются в нашу жизнь, он или она должны подчиняться нашим законам. Таково наше право, дарованное нам повелителем Мекате и самим владыкой Фелли.
Все, что я сумел ошарашенно пробормотать, было:
— Джастрия вмешалась в вашу жизнь? — Я просто представить себе не мог, чтобы она связалась с кем-то из феллиан. Она всегда презирала их бредовую веру.
— Она соблазнила одного из правоверных.
У меня оборвалось сердце.
Ох, Джастрия, что же ты натворила?
Я сглотнул, все еще пытаясь найти какие-то доводы, которые остановили бы это безумие.
Думай, думай же! Разве не гласит поговорка: «Говори с ткачом о шерсти, с флейтистом — о музыке, с женой — о любви»?
Придется играть в их игры, раз нет другого выхода…
— Джастрия мне больше не жена, так что она не могла совершить прелюбодеяние.
— Ты с ней развелся? А где бумаги?
— Мы на Крыше Мекате не пользуемся бумагами, Образец веры. Я уже несколько лет не… э-э… не имел сношений с Джастрией. По нашим обычаям это означает, что мы развелись.
— Этого недостаточно с точки зрения феллианского закона.
— Вы не признаете наши обычаи? Ладно. Мы и в брак вступили по своим обычаям. Тут тоже никаких бумаг не было. Значит, с вашей точки зрения, мы не были женаты. Ты не можешь обвинить в прелюбодеянии женщину, которая не выходила замуж.
— Ты играешь словами, пастух! И с истиной ты тоже играешь. Твоя жена развратничала и будет наказана. Да и вообще то, что она, возможно, не была замужем, значения не имеет: она соблазнила одного из правоверных! Ее поймали на месте преступления, даже не в помещении, как полагалось бы любой приличной женщине, но под деревом, где она совокуплялась на траве, подобно дикому животному! Ее любовник — женатый человек, даже если она сама — незамужняя. Ее судили и вынесли приговор, и изменить этого нельзя. — Тон Образца веры ясно показывал, что его судьба Джастрии не трогает, а мое отношение удивляет — теперь, когда он все мне объяснил. Мой нос уловил намек на негодование, но и только. — У нее остается мало времени, — продолжал Образец веры. — Казнь состоится на закате на площади.
— На закате? Сегодня?
— Сегодня.
— О Сотворение! — Я сидел на стуле напротив этого ханжи-жреца, чувствуя себя так, словно меня выпотрошили… Наконец мне удалось достаточно спокойно сказать: — Ты никогда не умеряешь своих решений милосердием, Образец веры? Вы зовете своего бога, владыку Фелли, милосердным. Это и есть его милосердие?
— Не тебе подвергать сомнению решения владыки Фелли, язычник. — И поза жреца, и его запах содержали предостережение.
— А как насчет любовника Джастрии? Его тоже убьют?
— Мне не нравятся слова, которые ты выбираешь, пастух. Мужчина уже понес наказание за свой грех. Его осудили и казнили за незаконную связь с язычницей.
Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бурю мучительных переживаний.
— Нет ли способа, которым я мог бы помешать казни Джастрии? Или по крайней мере задержать приведение приговора в исполнение?
— Нет. Решения суда веры никогда не отменяются. Да и как такое было бы возможно? Они принимаются только после того, как судьи помолятся о том, чтобы владыка Фелли их просветил, а потому никогда не могут оказаться ошибочными. Единственная причина, по которой твоя жена еще жива, заключалась в необходимости уведомить тебя, поскольку ты — пострадавшая сторона и дело твоей жены тебя касается.
Я почувствовал, как вся кровь отхлынула от моего лица.
— Ты хочешь сказать, что, явившись сюда, я ускорил смерть Джастрии?
Образец веры пожал плечами.
— Мы в любом случае не стали бы надолго откладывать казнь.
Мгновение я просто сидел, не в силах выговорить ни слова. Наконец я через силу прошептал:
— Джастрия… Могу я ее увидеть?
— Несомненно, и это очень правильно: развратницу следует заставить посмотреть на человека, которому она причинила зло, и выслушать его обвинения. Я пошлю кого-нибудь проводить тебя в камеру. — Жрец позвонил в колокольчик и отдал приказание появившемуся служителю.
Я с трудом поднялся: ноги мне словно не принадлежали. Уже оказавшись у двери, я помедлил и повернулся к Образцу веры.
— Побива… Побивание камнями… что это? — Мой голос тоже показался мне чужим… говорил за меня кто-то другой, а слова долетали издалека.
Ди Пеллидри поднял голову от бумаг.
— О, это значит, что ее будут забрасывать камнями, — с прежним равнодушием ответил он, — пока она не умрет.
Я покачнулся: мое тело было не в силах действовать, пока разум пытался примириться с реальностью, стоящей за этими словами.
Пеллидри уже не смотрел на меня. Он сунул папку с делом Джастрии под другие и взялся за лежащую сверху. Следующая папка, следующее преступление, следующее наказание… Обычная ежедневная работа. Мне страшно хотелось убить его, избавить мир от его самодовольного ханжества. Впервые в жизни я отчаянно желал уничтожить другое живое существо.
— Сюда, — сказал мне феллианин, который должен был проводить меня в камеру Джастрии. Ему пришлось взять меня за локоть и вытащить из кабинета Образца веры.
Камеры были просторными, сухими и голыми. В каждой двери виднелось забранное решеткой окошко, и нам предстояло разговаривать, находясь по разные стороны двери. Я попросил разрешения войти внутрь, но мне, конечно, отказали. Меня тщательно обыскали, и после этого мой сопровождающий ушел, предоставив дальнейший надзор стражнику, сидевшему за столом в конце коридора.
Я заглянул в окошко. В камере оказались две женщины: игравшая в карты полукровка и Джастрия. Обе они сидели на единственной плетеной циновке. Полукровка только что сказала что-то, что заставило Джастрию рассмеяться, и от этого смеха на меня нахлынули воспоминания, тем более мучительные, что я знал, как близка Джастрия к смерти.
Джастрия… своевольная, упрямая, прелестная женщина — и ее должны убить последователи варварской религии только за то, что она подарила свое тело какому-то неизвестному мне мужчине. О Сотворение, какую же высокую цену заплатили эти двое за свою страсть…
— Джастрия… — прошептал я, и она подняла голову.
По долетевшему до меня запаху я понял, что она не ожидала меня увидеть.
— Кел! — Она подошла к двери, не веря тому, что говорили ей ее чувства. — Мне показалось, что я раньше чуяла тебя, но я решила, что ошиблась.
— Мне прислали сообщение, что я должен явиться, так что я приехал.
Она смотрела на меня встревоженными, окруженными темными кругами глазами.
— Ох, Кел, мне так жаль… Тебе не следовало приезжать. — Джастрия сглотнула. — Тебе сказали, что случилось? Они собираются меня убить, знаешь ли.
Я кивнул.
— Джастрия, как ты могла сделать такую глупость? — Я не хотел этого говорить и забрал бы слова назад, будь такое возможно. Ее ждала смерть, а тут еще я начал ее упрекать… Я запустил пальцы в волосы, как часто делал в расстройстве.
Джастрия тихонько засмеялась.
— Ах, ты же знаешь меня, Кел. Я готова на что угодно ради новых ощущений. Я должна была прожить жизнь во всей полноте, все попробовать, испить из всех чаш. Пока это продолжалось, я наслаждалась. — Последняя фраза была ложью, и мы оба это знали. Джастрия искала не наслаждения, а отчаянно пыталась достичь спокойствия духа, которое все время от нее ускользало. Она подняла руку и вытащила гребень, удерживавший ее волосы. Рыжая грива рассыпалась по плечам.
— Я старался, — сказал я, — старался заставить их передумать, да только они не пожелали слушать.
— Они сказали когда? — спросила Джастрия. Она выглядела гораздо более спокойной, чем я.
Я помолчал, позволив ей сначала втянуть воздух и понять, что сейчас она услышит плохие новости. Обычная на Небесной равнине вежливость… как будто кто-нибудь мог оказаться готов к тому, что я должен был сказать.
— Они сказали… сказали… сегодня вечером. На закате, на площади.
Джастрия беззаботно пожала плечами, но обрушившаяся на меня волна ее эмоций пригвоздила меня к месту: ужас, горечь, безнадежность… Все это я чувствовал, стоило мне только вдохнуть. Наконец, преодолев шок, она сказала:
— Ну и что? Здесь, в тюрьме, все равно не жизнь для того, кто был рожден на Небесной равнине.
Я обнаружил, что хочу задавать вопросы. Мне необходимо было получить ответы, чтобы понять.
— Ох, Сотворение, но почему, Джае, почему? — Что заставило ее покинуть меня, покинуть то безопасное место, которое я устроил для нее посреди всей грязи и зловония побережья? Что привело к такому разочарованию в жизни, что ей стало безразлично, будет она жить или умрет? Ей ведь всего двадцать девять!
Джастрия взглянула на меня с выражением жалости.
— Я не могла больше выдержать, Кел. Я должна была быть самой собой, а не прокисшим молоком, как все вокруг. Ты ведь какой-то частью души понимаешь это, верно? Поэтому-то я и вышла за тебя.