— Ребра Гилфитера?
— Да Следопыта, ты, дуреха со Взглядом!
Объект ярости Флейм отполз в сторону и попытался спрятаться за Блейз, но оказался для этого слишком велик.
Блейз со вздохом взглянула на пса.
— Эх ты, здоровенная дубина! Предполагается, что это ты будешь меня защищать, а не наоборот! Вот если бы ты научился отгонять от Флейм всех любвеобильных мужчин, что слоняются вокруг, тебя, может быть, и стоило бы держать. Прошлой ночью я глаз не сомкнула… Флейм, ты случайно огрела эту грязную собаку не лепешкой?
Флейм взглянула на то, что сжимала в руке.
— Э-э… да, так и есть. Ничего, она завернута… кажется.
Блейз еще раз вздохнула и отобрала у нее растрепанный сверток.
Устанавливая палатку, я думал о разговоре, который только что услышал. Ведь не имела же Блейз в виду… не могла же она в самом деле… Я оглянулся на Флейм и покраснел от собственных мыслей. Ну не с обоими же парнями? Да и разве она не предпочитает женщин? Блейз заметила, как я покраснел, и бросила на меня насмешливый взгляд. Я покраснел еще сильнее и с остервенением принялся вколачивать колья. Ну уж вопросов она от меня не дождется! Вместо этого я сказал:
— У меня есть мазь для Следопыта. Я приготовил ее еще дома, да забыл отдать тебе. Мазь поможет от чесотки, по крайней мере я так думаю. Селверам, когда у них такое бывает, она помогает.
Этой ночью я снова не мог уснуть. Это уже становилось привычкой, и я подумал, не следует ли мне приготовить себе снотворное. Однако, провертевшись с час, я поднялся, решив отправиться на долгую прогулку. Взошли обе луны — на исходе, поскольку приближался Безлунный месяц, но все же света, который они лили с безоблачного неба, было достаточно.
Я не отошел еще далеко от лагеря, когда понял, что гуляю не один.
Обернувшись, я увидел Блейз и безнадежно вздохнул. Эти две женщины словно сговорились досаждать мне!
— Что тебе? — спросил я, когда она меня догнала, не скрывая своего раздражения.
Она, конечно, заметила мое настроение.
— У тебя бессонница, — сказала она, — а если ты и засыпаешь, то спишь беспокойно. Я и подумала: не смогу ли тебе помочь.
Я подумал, не предлагает ли она себя, но прогнал эту мысль. В ее словах не было и намека на сексуальное приглашение.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал ровно.
— Понимаешь, я тут думала… Теперь, когда я увидела, как вы живете в Вине, когда познакомилась с твоей семьей, да еще и проговорила всю прошлую ночь с теми двумя молодыми идиотами из Кина, я могу сопоставить это с тем, что мне говорила Джастрия. Думаю, теперь я хорошо понимаю ее и знаю, что ею двигало. — Я повернулся и пошел дальше, а Блейз зашагала со мной рядом. — И мне кажется, что ты был прав: она и в самом деле хотела причинить тебе боль.
— Ну да, это-то я знаю. Она хотела причинить мне самую сильную боль, какую только могла. Только что я сделал такого, чтобы заслужить подобное наказание?
— Может быть, обманул ее, хоть и ненамеренно. И все равно для нее это был обман. Она видела, как ты сбегаешь на побережье, и считала, что ты делаешь это, чтобы сохранить здравый рассудок. Она видела, как Гэрровин отправляется даже еще дальше. Она думала, что сможет уговорить тебя забрать ее с Небесной равнины, совсем забрать. Но ты не пожелал быть честным с собой. Ты до сих пор не хочешь.
— И как это следует понимать?
— Кел, посмотри на себя. И посмотри на своего брата. Джеймвин врач, как и ты. Он готовит лекарства и посещает больных в окрестных деревнях, но на побережье он не спускается. Ты не увидишь, чтобы он пробовал что-то новое, чтобы искал новые целебные травы, чтобы придумывал новые способы лечения. Он не стал бы играть с огнем и не женился бы на женщине вроде Джастрии, мятежной и страстной. Вы с ним далеки, как разные берега океана. Он счастлив, оставаясь в Вине, счастлив, делая то же, что делали ваши отец и дед, счастлив, женившись на Тесс. Ты же не такой человек, чтобы просидеть всю жизнь в Вине. И твой дядюшка не такой. Джастрия видела это, она видела в тебе то же самое, что видела в себе. Она разглядела в тебе стремление к новому, готовность принять вызов, неравнодушие. Она рассчитывала, что ты спасешь ее от рутины, превращавшей ее в камень. Вместо этого ты постоянно возвращался в Вин и принимал предписанный образ жизни — по крайней мере притворялся, будто это так. Думаю, Джастрию приводило в ярость твое нежелание признать, что ты такой же мятежник, как и она.
Мне хотелось дать волю собственному гневу, уличить Блейз во лжи, крикнуть, что я не такой! И все же в глубине сердца я не мог отрицать, что все эти годы единственным, что делало жизнь в Вине приятной — или хотя бы выносимой, — было сознание того, что иногда я могу его покинуть. Разве так должен был смотреть на свой дом нормальный горец? Мне просто не хватило смелости признаться себе в этом, осознать свои потребности, как это сделал Гэрровин, и провести большую часть жизни вдалеке от Небесной равнины.
Наконец я тихо сказал:
— Джастрия часто уговаривала меня… но я все возвращался и ее за собой тянул. Возвращался в безопасность. В этом, знаешь ли, есть соблазн: в безопасности и определенности, когда всегда известно, что и как делать. Когда не нужно думать… Мне просто не хватило мужества бросить Небесную равнину, зная, что тогда не будет определенности, не будет безопасности. Я любил Джастрию, но любил недостаточно, я не дал ей того, чего она хотела.
— Думаю, что и сам ты хочешь того же. Это и ожесточило ее.
— Что ж, значит, я получил то, чего хотел, верно? — с горечью сказал я. — Ну так объясни мне, почему мне так плохо? — Ответа я не ожидал и не получил.
Мы в молчании прошли еще около мили, прежде чем я медленно заговорил:
— Вот она и наказала меня. Она отказалась от возможности бежать, которую ты ей предложила, и вместо этого заставила меня ее убить. Она насладилась местью, потому что считала, будто я ее предал.
— Думаю, все так и было. Ей казалось, что надежды нет… и ее терзал гнев. Твоей вины здесь нет.
— Ты же только что сказала, что в несчастье Джастрии виноват я.
Блейз схватила меня за руку, заставив остановиться.
— Нет, я такого не говорила. — Она повернула меня к себе лицом, так что мне пришлось посмотреть ей в глаза. — Я предложила тебе объяснение. Джастрия была взрослым человеком. Она должна была сама принимать решения. Она могла бы обеспечить себе достойную жизнь вдали от Небесной равнины. Она была умна, привлекательна и не нищенствовала. Дорогу к саморазрушению она выбрала добровольно, только, как рыбка на крючке, винила в своем несчастье рыбака, а не себя. Повторяю: твоей вины здесь нет.
Я повернулся и двинулся дальше; Блейз пошла рядом.
— Гилфитер, я знаю, что тебе приходится вынести.
— Как ты можешь иметь об этом хоть малейшее представление? Я убил свою жену!
Блейз успокоительно положила руку мне на плечо.
— Ну хорошо, мужа я не убивала. По крайней мере пока. Но я убила Ниамора — друга, человека, которого я любила и уважала, хоть он и был проходимцем. Это случилось… всего месяц назад, на косе Гортан.
Мне не удалось сдержать горечь.
— Ну и что? Ты носишь меч, женщина. Несомненно, тебе случалось убивать многих. Как я понимаю, ты так зарабатываешь себе на жизнь.
— Как правило, своих друзей я не убиваю.
Ее голос дрогнул, и я так удивился, что застыл на месте и вытаращил на нее глаза.
Блейз воспользовалась этим, чтобы объяснить:
— На него напал дун-маг и бросил беднягу гнить заживо. Не могу себе представить более ужасной смерти. Ниамор попросил меня убить его, что я и сделала.
К моему несказанному удивлению, у нее на глазах блеснули слезы.
Сотворение, ну и удивляли же меня эти две женщины каждый раз, когда я думал, будто все насчет них понял! Сначала Флейм, которую я считал мягкой, как масло, оставленное на солнце, оказалась движущей пружиной замысла избавить острова от человека, который, по слухам, был могущественным злым колдуном, а теперь Блейз, казавшаяся мне жесткой, как копыто селвера, оплакивала смерть друга и так сочувствовала моему отчаянию, что рассказала об этом…
— От такого легко не избавишься, — сказала Блейз. — И уж не забудешь никогда. Мне показалось, тебе может стать легче, если ты будешь знать, что кто-то понимает твои чувства.
Я был странно тронут ее словами.
— Так и есть, — наконец нашел я в себе силы ответить вежливо.
Мы двинулись обратно, в сторону лагеря.
— Спасибо тебе за мазь для Следопыта, — сказала Блейз. — С твоей стороны это было проявлением редкой доброты — я даже удивилась, что ты вспомнил о собаке, несмотря на собственные печали. Ты необыкновенный человек, Келвин.
— Да нет, я просто целитель, а несчастный пес страдает болезнью кожи.
— Все равно спасибо. — Блейз вдруг начала принюхиваться. — Что это за аромат? Вечером я его не чувствовала.
— Так пахнут лунные цветы. Она распускаются только по ночам в месяц Двух Лун. Считается, что их запах — афродизиак, и новобрачные часто в это время отправляются пасти селверов, чтобы найти лунные цветы и… — Я смутился и умолк. Говорить с Блейз об этом мне не хотелось.
Она рассмеялась.
— Тогда будем надеяться, что рядом с лагерем лунных цветов нет.
Я улыбнулся.
— Я их там не учуял, да и вообще, наверное, действие лунных цветов скорее миф, чем медицинский факт. Впрочем…
— Впрочем, что?
— У лунных цветов интересный способ размножения. Пойдем я тебе покажу.
Я выбрал направление, откуда долетал самый сильный запах, и неуклюже начал в темноте искать цветы. Наконец мы нашли целую поросль, покрывавшую вершину холма, словно снег. Дул легкий ветерок, разносивший аромат далеко вокруг, — идеальные условия для оплодотворения. Женские цветки поднимались на высоких стеблях, их полупрозрачные лепестки ловили ветер, как паруса; нижние ветки растений были покрыты тысячами мелких снежно-белых мужских цветков, которые, казалось, внимательно присматривались и ждали.