У меня перехватило дыхание. Вслух Блейз говорила одно, но тело ее сообщало мне гораздо больше.
Блейз смущенно рассмеялась.
— Ну вот, опять! Ты знаешь, о чем я думаю.
— Что ты чувствуешь, — автоматически поправил ее я и тут же покраснел.
— Что ж, достаточно и этого: да, я нахожу тебя привлекательным.
Корабль снова качнуло, и я снова на нее налетел. Я уперся руками в стену и отодвинулся от Блейз.
— Только ты не собираешься, зная это, ничего предпринимать, — с уверенностью сказала Блейз.
— Тебе и острый нюх не нужен, чтобы во всем разобраться.
Блейз усмехнулась.
— Это инстинкт, — сказала она. — И он говорит мне, что ты не испытываешь интереса.
— Ты любишь кого-то другого.
— Все-таки ты слишком много знаешь, Келвин Гилфитер.
— Ты это уже говорила.
— Какая разница, даже если я кого-то люблю?
— Для меня, — покачал я головой, — разница есть.
Блейз пожала плечами.
— Его со мной рядом нет, Кел, и никогда не будет. Существуют и другие чувства, помимо любви. Существует… близость, когда два человека нравятся друг другу… когда их друг к другу влечет. Имей это в виду, если передумаешь.
Я смотрел вслед Блейз, когда она стала подниматься по трапу на палубу.
Его? Мужчины? Так это не Флейм? Я чувствовал себя дураком. Несмотря на свое чутье, я, похоже, совершенно ошибся в Блейз. Я еще сильнее покраснел и порадовался, что Блейз ушла и этого не заметит. Прислонившись к стене, я печально думал о том, каким идиотом оказался.
Прошло много времени с тех пор, как я делил постель с женщиной. С тех пор, как мы с Джастрией… больше четырех лет. И все равно то, что я чувствовал, казалось изменой. Я вздохнул и решил узнать, не продаст ли мне кто-нибудь из команды бутылку спиртного.
Наличие пациентов по крайней мере помогало мне не думать о том, что ждет меня в будущем, и о странном неприятном ощущении, продолжавшем меня преследовать: какое-то зло все время было рядом, и я никак не мог стряхнуть с себя страх перед ним.
Ночью накануне прибытия в Амкабрейг я проснулся, обливаясь потом и понимая, что только что испытал прикосновение этого зла: оно меня и разбудило. Уснуть я больше не мог и поднялся, чтобы выйти на палубу. Ночь была чудесная; на безлунном небе сияли звезды, и мы были еще достаточно далеко от порта, чтобы его зловоние не мешало мне наслаждаться чистым соленым запахом моря. Может быть, мне и удалось бы прогнать свои неопределенные страхи, но тут на палубу вышла Блейз. Это не могло быть совпадением: должно быть, ее Взгляд сделал ее восприимчивой к тому непонятному воздействию, что разбудило меня.
— Отчего ты проснулась? — спросил я ее.
— Не знаю. Понимаешь, я с приветом: стоит пробежать мышке, и я просыпаюсь. Впрочем, чтобы оставаться в живых, мне нужно спать вполглаза.
В словах Блейз прозвучала горечь — воспоминание о жизни, которую я с трудом мог себе представить. Какое право я имел плакаться о том, что потерял? По крайней мере потерянным я когда-то обладал…
— Почему-то мне кажется, что не мышка заставила тебя подняться на палубу, девонька. Блейз, как пахнет дун-магия?
Перед тем как ответить, Блейз долго молчала.
— Ничто больше так не пахнет, — наконец сказала она. — Это не тухлятина, не какой-то естественный процесс распада… Это просто вонь зла. — Такое описание не слишком много мне сказало, и Блейз, должно быть, это почувствовала, потому что добавила: — Ужасно неправильный запах, запах чего-то, что не должно существовать, потому что нарушает порядок мироздания. В истинном зле нет логики, совсем наоборот. Так что дун-магия пахнет этой неправильностью.
— Думаю, что я иногда ее чую, — спокойно сказал я. — Просто легкое дуновение, которое тут же исчезает, но после него я никак не могу отдышаться. Кажется, это и разбудило меня сейчас.
— Ах… — Блейз помолчала. — Я до сих пор ничего не чувствовала, а уж я принюхивалась, можешь мне поверить. Мне пришло в голову, что Мортред, если он бывал здесь, оставил какой-то след, как слизень. Так и должно было случиться, но с тех пор прошли недели… слишком много времени, чтобы я могла уловить запах. Ты — другое дело: у тебя нос гораздо чувствительнее моего, так что ты, возможно, чуешь этот старый запах. Может быть, Мортред побывал в Лекенбрейге; может быть, его корабль стоял рядом с этим суденышком… или на пакетботе недавно плыл какой-то другой дун-маг.
— Или мы чувствуем тот остаток дун-магии, о котором ты говорила: след, который Мортред оставил на Флейм.
— Может быть.
Все это было очень логично, все хорошо объясняло, и в такое объяснение было так легко поверить…
Правда была гораздо более жестока… и обнаружить ее было так трудно! Какими же глупцами мы оказались…
— Теперь недолго, — сказал я Флейм. — Мы уже миновали мыс, защищающий гавань. Чувствуешь, как уменьшилась качка корабля? — Я постепенно становился опытным мореходом.
Флейм кивнула.
— Думаю, что я не выдержала бы, если бы пришлось терпеть ее и дальше.
Я был склонен с ней согласиться. Выглядела Флейм ужасно: она похудела, ее волосы утратили блеск и висели спутанными прядями, под глазами легли темные тени. В первый раз после того как я встретил ее, мне не приходилось делать над собой усилие, чтобы не поддаться ее красоте, ее бессознательной сексуальности.
— Блейз говорит, что вы на некоторое время задержитесь в городе, так что ты сможешь восстановить силы, — утешил я Флейм.
Она вцепилась в мою руку.
— Ты ведь отправишься с нами, верно? — Ее умоляющие глаза казались слишком большими и блестящими на осунувшемся лице. Руарт, устроившийся на висевшей под потолком лампе, взъерошил перья, присоединяясь к просьбе цирказеанки.
Я покачал головой.
— Нет, Флейм. Это не моя война.
— Эта война касается всех.
— Я врач, — снова повторил я, — а не воин.
— Ты эгоист, — сказала мне Флейм. — Думаешь только о себе и не заботишься о других. Разве так должен поступать хороший врач? Ты хоть знаешь, сколько людей умирают, и умирают в мучениях из-за таких, как Мортред? Как может настоящий целитель стоять в сторонке и равнодушно смотреть на страдания невинных?
Если бы все это сказала Блейз, я просто пожал бы плечами, но от Флейм я порицание услышал впервые, а потому покраснел.
— Ты и представить себе не можешь, — продолжала Флейм, — каково быть зараженной дун-магией… какое это мучение. Умирающих по воле злых колдунов ты тоже не видел. — К боли и горечи в голосе Флейм примешивалось презрение, и я покраснел еще сильнее.
— Перестань, Флейм, — прочирикал Руарт, и девушка тут же принялась извиняться:
— Прости меня, Кел. Мне не следовало этого говорить. Просто я так устала и так тревожусь…
Я пробормотал какие-то вежливые слова и поспешил подняться по трапу на палубу. Блейз стояла у поручней, глядя на приближающийся берег. Почти все пассажиры тоже уже собрались на палубе, но никто из них не решился встать рядом с Блейз. Ее выразительные упражнения с мечом во время плавания обеспечили ей уединение, которое никто не решался нарушить без приглашения. Я подошел к ней.
— Похоже, тебя считают заразной, — сказал я.
— Это иногда бывает кстати, — усмехнулась Блейз. — Как там Флейм?
— На взводе.
— Да, я тоже заметила. Она упрекала меня в том, что я обращаю больше внимания на Следопыта, чем на нее, а Руарту предложила отправляться в твою каюту, раз у него нет другого занятия, кроме как учить тебя своему языку. Я никогда еще не видела ее такой сварливой.
— Ты сама-то не подвержена морской болезни, — с чувством сказал я.
Блейз рассмеялась.
— Ну да, хоть и повидала немало штормов. Морские путешествия кажутся мне ужасно скучными: вечно приходится тесниться в каком-то закутке. Пожалуй, только это плавание было другим: ты оказался очень интересным спутником, Кел. Мне было так приятно общаться с тобой.
Я изумленно вытаращил на нее глаза, гадая про себя, не решила ли Блейз надо мной подшутить, однако и выражение ее лица, и запах говорили об искреннем дружелюбии. Я выдавил из себя улыбку и стал вспоминать, о чем мы говорили. Оказалось, что мы и правда много беседовали: на корабле в общем-то больше и делать нечего. Блейз очень интересовалась жизнью на Небесной равнине и выспрашивала обо всем, начиная со свадебных церемоний и кончая производством сыра из молока селверов. Она была буквально заворожена моими медицинскими познаниями, так что мы часами обсуждали разные снадобья, методы лечения и операции. Блейз и сама знала немало благодаря путешествиям на разные острова. Когда я поинтересовался, зачем ей все эти медицинские подробности, она лукаво улыбнулась и ответила:
— Ах, у меня такая работа, что никогда не знаешь, не пригодятся ли медицинские познания. Иногда мне кажется, что я трачу столько же времени на лечение ран, сколько и на нанесение их.
Знание — такая вещь, что распространяется в обе стороны. Блейз побывала во всех островных государствах, и ее рассказы для меня, горца, не высовывавшего нос за пределы родного острова, были экзотическим блюдом. Блейз была остроумна и наблюдательна, она умела едко высмеивать глупость и верно судила о людях. Блейз могла быть грозной воительницей, распугивавшей пассажиров корабля, но под суровой внешностью скрывался острый ум. И она наконец перестала называть меня Гилфитером… по крайней мере иногда.
Над нами по снастям сновали матросы, сворачивая паруса; корабль замедлил ход.
— Я разговаривал со своими соседями по каюте, — сказал я. — Они собираются закупить в Амкабрейге те полосы из высушенных листьев, из которых изготавливаются паруса вроде этих. — Я показал на яркие полотнища, которые матросы крепили к реям. — Они называются «пандана» — по названию растения, которое встречается только на Порфе и в последнее время доставляется в Амкабрейг все реже.
Блейз помолчала, потом спросила:
— Откуда, интересно, у меня такое чувство, что за твоими словами скрывается какой-то другой смысл?