– Именно о нем, – кивнул отец. – Змеем его прозвали как раз за предательство князя. Не страшно породниться с такой семьей?
– Да не особенно, тем более что у невесты столь богатое приданое. – Старичок снова пошамкал губами.
Бокал в руке матушки звякнул и разлетелся на осколки. Рин Филберт тут же подал ей салфетку. С другой стороны уже спешил Мур.
Теперь сомнений не осталось, это намеренное оскорбление. Взгляд карих глаз отца был тяжел, но…. Он все еще сидел на своем месте и не вышвыривал наглеца из дома.
– Ну, если вам так по душе Волчья шахта… – ледяным тоном ответил граф Астер.
Сестры Вэйланд зашушукались, Леонард Гиве поднял брови, но от комментариев воздержался.
– Прошу извинить. – Матушка встала из-за стола.
Илберт отбросил салфетку.
Что-то было не просто «не так», а очень сильно не так. К нам в дом приезжает простолюдин, волею случая оказавшийся опекуном молодого аристократа. Сватает для подопечного дочь хозяев, садится за их стол и… оскорбляет их всеми возможными способами. Намеренно или в силу отсутствия воспитания? Обсуждать приданое – это то же самое, что обсуждать цвет корсета маменьки. Хотя… за это они бы точно отведали яда вместо десерта.
Итак, за мной дают Волчью шахту, самую старую и почти выработанную, ближайшую к Илистой Норе. Шахту – и все?
Отец молчал.
Я поняла, что пытаюсь вырвать пальцы из руки Мэрдока, а когда вырву, убегу из зала.
– Леди Ивидель сама по себе сокровище, – заметил сокурсник, накрывая мою ладонь второй рукой. В его словах слышались теплота и участие. Да, скупая теплота, но…
Я заставила себя замереть. Вдохнуть и выдохнуть. Позволить себе едва заметную улыбку. Змеиную… вон как Манон поперхнулась. За ней не давали и того.
Когда я уезжала в Магиус, приданое было куда более впечатляющим. Даже если вычесть из него сгоревший корпус. Девы, неужели папенька настолько разозлился? Пусть так, но за мной давали десяток угольных выработок, два карьера по добыче камня, счет в банке с тремя нулями, конечно в золоте, и два участка земли в Эрнестале и Льеже, чтобы построить дом там, где мы с мужем решим жить после свадьбы. Кажется, было что-то еще, какие-то акции, в которых я ничего не понимала, но… Что же случилось? Почему молчит отец, позволяя гостям шушукаться?
– Предлагаю обсудить остальное, – старик завертел головой, нелепо моргая глазами и не понимая, отчего скривился бургомистр и нахмурился Рин Филберт, – в более приватной обстановке.
– Ваше предложение принято, – отрезал отец таким тоном, что, будь я на месте нотариуса, поспешила бы спрятаться, желательно в подпол замка и желательно, чтобы этот замок стоял как можно дальше от Кленового Сада.
– А вы знаете, что через несколько месяцев нас ждет лунный парад? – высказался Рин Филберт. – Эо, Кэро и Иро выстроятся в ряд.
– Правда? – поинтересовалась обычно молчаливая леди Витерс.
Звякнули столовые приборы, слуги заменили бокалы, я все-таки вырвала пальцы из руки Мэрдока…
И продержалась еще час, а потом сбежала. Будто бы невзначай оказалась у дверей, кивнула Муру и вышла. Миновала анфиладу комнат. Музыка становилась все тише. Распахнула дверцы в голубой полутемный салон и едва не подпрыгнула на месте от грохота. Молоденькая горничная, кажется Аньес, торопливо собирала раскатившиеся по мраморному полу подсвечники.
– Леды Ивыдель, простите, – запричитала она, – Но мыссыс Эванс сказал, что пока не начыщу всю утварь, спать не лягу…
Раскосые глаза девушки смотрели с состраданием. Не только гости шушукались за столом, обсуждая мое замужество.
Ее акцент был грубым и каким-то шершавым, словно в горло попало что-то постороннее. Как и любой житель Верхних островов, девушка произносила гласные чуть тверже, и ее «и» почти всегда звучала как «ы». На самом деле ее наверняка звали не Аньес, а как-то иначе, но по поверьям островитян раскрывать настоящее имя кому бы то ни было опасно для жизни.
– Скажи миссис Эванс, что я велела тебе ложиться спать, – проговорила я, проходя мимо и распахивая дверь на балкон.
– Спасыбо, леды.
Ледяные снежинки, кружась, падали на открытые руки, горящие щеки, губы… Снова хлопнула дверь. Горничная пискнула что-то еще, замолчала, и на мои плечи лег мужской камзол.
– Ну хочешь, я вызову этого графа на дуэль и убью? – предложил Илберт.
– А потом матушка убьет меня, и это в лучшем случае. – Я всхлипнула, повернулась и уткнулась брату в плечо. – Лучше сбегу.
– Горячая Иви, и слезы у тебя горячие.
– Что?
– Так звала тебя бабушка Элиэ, помнишь? «Горячая Иви, сначала делает, а потом думает». Это все твой огонь.
– Тебе легко говорить, – пробормотала я.
– Да не очень-то, – невесело рассмеялся брат. – Угадай, кому начали подыскивать невесту?
– Врешь! – Я подняла голову.
– Ни в жизнь. Через месяц мы едем в Эрнесталь, свататься. Знать бы еще к кому, хотя матушка уже в предвкушении.
– А ты?
– Я предвкушаю, как здесь появится очередная аристократка с кислым лицом и будет падать в обмороки.
– Да брось, мы не так плохи. – Я нашла в себе силы улыбнуться.
– Так-то лучше. – Он коснулся пальцем подбородка. – А насчет твоей помолвки… – Я снова нахмурилась. – Тут все не так просто. Отец не в настроении с тех пор, как получил письмо от этого нотариуса, а это почитай больше месяца, представляешь, каково нам пришлось…
– Погоди. – Я выпрямилась. – Больше месяца?
– Да, помню, как он рычал, даже матушка в кабинет не заходила, а потом разорился, купил билет на дирижабль до Эрнесталя.
– Отец летал в столицу? – удивилась я. Было с чего, папенька ненавидел полеты больше меня.
– Да. Вернулся еще более хмурым, чем уехал, и объявил о помолвке.
Значит, дело не в жадности Мэрдока или хотя бы не в ней одной. А в чем?
– И урезал мне приданое, – прошептала я. – Почему? В наказание за ту лабораторию, что я сожгла? Или чтобы жених сам пошел на попятный?
– Когда ему сообщили, что ты сожгла часть Магиуса, он ругался минут десять самыми нехорошими словами. Потом тяпнул сливовой настойки, что принесла матушка, и отдал распоряжение оплатить. На этом все. Так что делай выводы, Иви, и я тебя умоляю, давай никаких побегов, по крайней мере пока. Помнишь векселя Истербрука?
Я кивнула, отвернулась и стала смотреть, как снег неспешно ложится на поле Мертвецов. Это дело помнили все. Началось с того, что отец выписал вексель на пять сотен золотых некоему мистеру Истербруку. Наш поверенный едва не спятил, матушка героически сдерживала слезы, Илберт злился. Но… мы это проглотили. Через месяц отец повторил платеж, а через полтора отдал вдвое больше, вплотную подойдя к черте, за которой нам грозило разорение. Атмосфера в Кленовом Саду напоминала предгрозовую, Илберту пророчили армию, мне отрезание от силы, если обучение не будет оплачено, а для этого нужно было закладывать шахты или землю.
А потом… потом отец оказался совладельцем железнодорожной компании Истербрука, работы по прокладке путей которой велись очень давно и наконец, не без финансирования Астеров, завершились. По путям пустили скорые поезда, тяжелые товарные составы, похожие на улиток сельскохозяйственные электрички. За какой-то год отец увеличил состояние Астеров в десять раз.
– Верь отцу, Иви, он слишком тебя любит, чтобы допустить…
Снова послышались истеричный голос горничной, грохот посуды, и на балкон вывалился мужчина. Грязная форма шахтера, слипшиеся волосы, кровь на шее… я не сразу узнала управляющего.
– Милорд, обвал на Волчьей шахте, – выпалил он. – Граф Астер уже выехал, велел вам собрать рабочих с Южной и Кривой шахт. Под землей остались люди, нужно… – Он не закончил, только тяжело задышал, но брат и не нуждался в пояснениях.
Илберт выругался и торопливо выскочил за дверь, забыв камзол у меня на плечах. Управляющий попытался изобразить вежливый кивок, но не преуспел и последовал за ним.
Музыка давно не играла, лишь тревожно переговаривались гости в зале. Да, эту помолвку они точно запомнят надолго.
– Мысс Ывы, – тихо спросила горничная, – а вы не выдели раствор летучей съерры? Для чыстки серебра? Здесь же оставляла. – Она растерянно огляделась.
– Нет, Аньес, не видела. – Я стиснула в руках веер. – Иди спать, потом найдем.
Я бежала так, как не бегала никогда. Бежала в темноте, то и дело оглядываясь. Стены из необработанного серого камня мелькали перед глазами, в ярких светильниках колыхалось пламя. Непослушное, непокорное, неподатливое. Я даже не пробовала посеять в нем «зерна изменений», просто знала: не получится, знала, что оно другое. Или, может, другой стала я?
Очередной поворот, и каменный коридор раздвоился, один ушел вниз, второй потянулся вверх. В первом сгущалась тьма, второй поднимался к свету.
Я знала, куда мне нужно. Вниз. Знала и не могла сделать ни шагу. За спиной что-то оглушающе взвыло. Кто-то. Тот, кто шел следом. Заскрежетало, как если бы кто-то провел когтями по каменной стене. Пламя качнулось. Он вышел из-за поворота. Чужое яростное дыхание обожгло затылок. А я не могла ни обернуться, ни сделать шаг вперед. Я…
Я вскрикнула и проснулась, едва не упав со слишком узкой кровати. Я давно выросла. Моя старая детская в Илистой Норе тонула в полумраке, рассветные лучи холодного северного солнца еще только-только коснулись подоконника.
Сколько я не видела этот сон? Год? Два? Как минимум десять. Он перестал мне сниться, как только мы перебрались в Кленовый Сад. Матушка вздохнула с облегчением. И на тебе, стоило вернуться на одну ночь, как вернулся и кошмар.
Я умылась и стала торопливо спускаться вниз, прислушиваясь к тихим голосам. В обеденной зале усталый управляющий что-то объяснял матушке. Я кивнула обоим и поспешила на улицу. Там так же тихо переговаривались рабочие. Кто-то дремал на брошенном прямо на снег овечьем одеяле, кто-то, задрав голову, смотрел на Волчий Клык. Усталую Лиди уже сменила старая Грэ, жрица из часовни, разносившая воду и еду тем, кому повезло вырваться из смертельной ловушки шахты.