тупление, режут под корень, хватают по мелочам, ничего не принимают — строгий выговор с предупреждением, Дупаку просто выговор, Глаголину — указать на недостаточную принципиальность, твердость. Товарищи! Я вас прошу об одном. Что бы ни случилось, сохранять покой и выдержку и на высоком идейно-художественном уровне доиграть, доработать этот сезон. Это самая главная задача, задача № 1 — собранно и четко закончить сезон. В театре работает комиссия, вы люди взрослые и должны понимать, что это такое, и чем может кончиться любое наше ослабление дисциплины, любая оплошность может стать концом для театра. Как вы дошли до того, что сосунки дают политическую оценку вашей работы.
На следующий день, 26 апреля, в 11 утра состоялось общее собрание коллектива, повестка: «…О недостойном поведении некоторых товарищей на совещании актива».
Глаголин. Последняя неделя была бурной. Произошел ряд фактов, которые получили резкую оценку: коллектив неуправляем, анархичен, не подчиняется дисциплине любого советского гос. учреждения. В течение 5 дней об этом везде говорят. Я понимаю, что атмосфера была накаленной, главное — слухи о снятии Ю.П. — основа для разворачивания событий, с быстротой стальной пружины. Та защита, которую избрал коллектив, особенно несколько товарищей, сослужила плохую службу.
Коллектив театра четко понимает смысл спектаклей, парт. организация всегда поддерживала и будет поддерживать линию театра. Во главе должна стоять парт. организация. Всякое требование звучит как аполитичность. Это нарушение всех норм партийной жизни. Оценка линии ком. собранием — грубейшая ошибка. Это вещи сугубо партийной дисциплины. Это в компетенции парт. органов.
Я снова начал доказывать, что мы не требовали, а просили разъяснить, что мы не оценивали и не разбирали правильность линии, а присоединяли свое мнение, выражали согласие.
Любимов. «Фитиль» выпускает Михалков, а вставляют его нам.
Власова. Критика была правильной; и мы не можем не осуждать наших товарищей. Но это вызвано непредоставлением слова Ю.П. — это была ошибка Родионова. Я была сражена этим срамом. Против чего я категорически возражаю — что это было срепетировано. Перед началом совещания при «здрасьте» я всех предупреждала: ведите себя достойно, не поддавайтесь на провокации.
Стала перечислять все грехи, которые были до этого: пьянства, опоздания, нарушения общ. дисциплины, всякую чушь стала перебирать, объясняя тем самым случившийся скандал на совещании — дура.
Предст. райкома. Нарушения устава нет. Комсомольское собрание имело право быть.
Гоша. Я — беспартийный большевик, беспартийный. Это театр революции, театр красного знамени, я под ним.
С большим продуманным, написанным словом выступил Губенко, отличное, зрелое выступление. В конце даже предложил взять разумное социалистическое обязательство с конкретными делами.
За ним так же по написанному выступили Высоцкий и Золотухин.
Мое выступление было коротким, но искренним и страстным. Это была та речь, которую мне не удалось произнести на совещании актива.
Власова. Я горда за коллектив, как выступали наши товарищи.
Ульянова. Когда человека режут, голос меняется.
Выступало 23 человека и все подтвердили свою верность идеям Любимова и преданность театру, Глаголин даже возмутился:
— Я не понимаю, почему все клянутся в любви и верности Ю.П. Кто в этом сомневается? Мне лично стыдно слушать.
Идиот, одного не понимает, что такое за 4 года первый раз, и надо в первую очередь поддержать морально Ю.П., согреть его. Ю.П. еле сдержался, чтоб не заплакать. Он не ожидал такой мощной и единодушной опоры, доверия, какое оказывал ему коллектив в трудную минуту. А Глаголин этого не понимал.
Хорошо говорил Сабинин, что его заставило выкрикнуть про «глупость и пропасть»:
— Страх. Обыкновенный человеческий страх. Я вдруг испугался, что может случиться что-то непоправимое, что не раз случалось уже с Мейерхольдом, и с Таировым, да мало ли… Любимов — явление уникальное, это авангард, форпост интеллигенции, и я испугался, что же мы молчим, надо что-то делать, каждый миг дорог, он может стать последним… и я закричал, как кричат от страха во сне. Простите меня, товарищи, я осуждаю свою невыдержанность.
Собрание было долгое и проходило спокойно и сдержанно, как того просил Ю.П. В конце попросили выступить Дупака и представителя райкома. Мне бы очень хотелось записать подробно всю тарабарщину, которую нес последний тип, представитель райкома, татарин — Тимур Константинович, но я боюсь, мне не удастся сделать это хорошо, а сделать плохо, это значит внести в его речь хоть немного смысла.
После собрания мы (Губенко, Смехов, Киселев, Лисконог, Васильев и я) покатили в бюро райкома. Рука отнялась писать. Поиграл на балалайке забытые мелодии.
Вечерний спектакль «Маяковский» прошел прекрасно. Закшивер все время писал. Не люди — функции, должности — кто пожалеет их.
Зашли на бюро, сели, закинули, как по команде, нога на ногу, достали блокноты и ручки — приготовились записывать. Не договаривались, но работаем четко, как детективы.
Гарусов. Коротко доложу бюро райкома суть дела. Я являюсь инструктором этой организации. Анализ работы. Обмен комсомольских документов прошел неудовлетворительно. Дмитриева до сих пор не обменяла, изменила фамилию, а билет нет. Уровень воспитательной работы низкий. Желание на словах большое поработать на комсомоле, но претворяются слова и желания в жизнь слабо. Вся работа практически состоит из выпуска нескольких праздничных газет. Серьезного изучения марксизма, повышения своего идейно-политического уровня почти нет.
В результате ЧП. 1. Так называемое комсомольское собрание, решением которого, фактически, подтверждается партийность Любимова и линии театра, 2. крайне вызывающее, хулиганское поведение некоторых товарищей (их было 32) театра, в частности, т. Губенко на совещании работников театров г. Москвы.
Это я и хотел довести до сведения бюро и разобраться в этих 2-х нарушениях — Губенко, скажите, почему вы позволяете себе действия, позорящие звание советского артиста и комсомольца.
Николай медленно встает. Пауза. Также медленно и тихо переспрашивает через паузы:
— Что я должен сказать?
Ему повторяют вопрос. Через секунды три он начинает выдавливать из себя слова:
— Я осуждаю форму моего выступления, но не существа. Я послал в президиум две записки с просьбой предоставить мне слово. Я хотел выступить по итогам юбилейного сезона. Мне не дали слово, и я сдержался, но после того как наш руководитель, мой старший товарищ, Ю.П. сказал мне: «Губенко, сядьте», — я сразу замолчал и сел. Намерения у меня были, я считаю, правильные, а форма спровоцирована Родионовым.
— Скажите, вам одному не дали слова?
— Этого я не знаю, может быть, одному, может быть нет. Не знаю.
— А я знаю, что не дали слова очень многим, в том числе секретарю Московского горкома комсомола.
— Я его не знаю, это было совещание по итогам театрального сезона. Запрещение говорить — это нарушение партийных и человеческих норм нашей жизни, установленных в Октябре 1917 года.
— Человек хотел получить слово любой ценой.
— «Любой ценой получать слово», интересно, значит, вы считаете, цель оправдывает средства?
— Это вульгарная постановка вопроса, это было совещание работников театра, совещание, от корня совет, а не митинг, где один говорит, а десять тысяч слушает.
— Скажите, правда, что вашими действиями руководила Целиковская: «…давай ты, теперь ты…» Мне об этом сказал инструктор Краснопресненского райкома, который сидел от нее в двух рядах, и я верю ему… она дама экзальтированная, приметная, известная по кино, он не мог ошибиться…
В одном ряду с Целиковской сидели наши артистки: Славина, Кузнецова, которые молчали как раз…
Смехов. Меня беспокоит выражение ваших лиц… Я взволнован теми переглядками… у меня ощущение, что Вы предубеждены… Интонации ваших вопросов отдают той странной окраской, когда встречаются врачи… У меня было ощущение, что райком — это наши товарищи. Самый политический, самый принципиальный.
— Мы выдвигали «10 дней» на премию Московского комсомола.
— Никто не говорит, что собрание не нужно было проводить.
— Почему вы все записываете?
— Это моя вторая профессия.
— Я присутствовал на вашем сегодняшнем собрании. Товарищи! Да у вас культ Любимова. Вы три часа, каждый наперебой старались доказать, какой он гениальный. При сравнении вы выглядите серой массой.
— Подхалимаж.
— Ну уж, ха-ха-ха..
— Каждый из вас талантливый артист, вполне самостоятельный и известный. Что вы все — Любимов да Любимов. И в каждом выступлении прямо-таки сквозила враждебность к директору… Я заметил, как Любимов смотрит на него, на каждое слово Дупака реагирует с такой гримасой… Это же просто неуважение к человеку, он держит вас в руках, вот так одним взглядом руководит вами.
— Незаменимых людей нет. Надо думать, как сохранить театр без Любимова.
— Это не завод, где сменился директор, гл. инженер, а рабочий станок не остановит и норму дает. Театр создан волей и талантом Любимова, его эстетикой, его принципами жив театр. Нет Любимова — нет театра на Таганке, не надо делать вид, что мы этого не понимаем.
— Пройдет время, и нормы будут восстановлены, как же нам относиться к вам и к вашим решениям?
— Комсомольское собрание не имело смысла и по форме, и по цели.
— Первый вопрос о Губенко. Странно. Вы очень быстро и легко согласились: да, я виноват, я осуждаю себя, не выдержали нервы, меня спровоц., а потом удивляетесь, за что выговор.
— Это я удивляюсь…
— А я уже ничему не удивляюсь.
— Так вот. Вы позорите звание советского артиста. Вы все очень грамотные и хорошие люди, но легкомысленные до предела. Вы все хорошо понимаете про две идеологии: кто не с нами, тот против нас. Дело в том, что у нас в комсомоле есть права и есть обязанности. Есть честь комсомольская, которую вы запятнали, и это пятно легло на всю районную организацию… Меня сейчас все секретари поздравляют с позором: дескать, Таганка-то твоя гремит — «любой ценой доказать правоту». А враг и ждет, когда ты начнешь доказывать правоту, сбивает тебя с толку и ждет, «когда у тебя не выдержат нервы», а потом предлагают остаться… или напоят и девочками задерживают… Вот за то, что у вас нервы не выдержали — выговор с занесением в учетную карточку, чтоб в следующий раз выдержали.