— Браво! — крикнул Креки с восторгом. — Гэррик не сыграл бы лучше!
— Да, господа, — сказал аббат напыщенно, — меня поразило страшное известие!
— Скажите же, наконец, что случилось? — опять спросил Ришелье.
Берни начал заламывать руки.
— Мне остается только одно, — сказал он, — броситься на колени перед королем и просить у него помилования.
— Просить помилования у короля! — с удивлением сказал Креки. — Для чего?
— Для того чтобы не умереть на эшафоте.
— Разве вы совершили какое-нибудь преступление? — смеясь, сказал Ришелье.
— Дай-то Бог, герцог! Тогда, по крайней мере, то, что со мной случилось, было бы правосудием, а я невиновен.
— Невиновны в чем?
— В преступлении.
— В каком?
— Не спрашивайте!
— До которых пор, аббат, ты намерен насмехаться над нами? — возмутился Таванн.
Аббат, умилительно сложив руки, принял самый плачевный вид.
— Говорите же наконец аббат! — с нетерпением потребовал Тремуйль.
— Да, объяснитесь, — сказал Ришелье.
— Он должен все сказать, — прибавил Креки.
— Или его надо подвергнуть пытке! — сказал Морна. — Мы заставим его выпить все шампанское, находящееся в замке.
— Браво! — закричали несколько голосов разом.
— А если этого будет мало, — прибавил Ришелье, — мы пошлем в Этиоль и в павильон Бурре.
— Милосердный боже! — вскрикнул аббат, сложив руки. — И я буду должен выпить все это не останавливаясь?
— Если ты не сможешь выпить все шампанское, — сказал Таванн, — тебя утопят в нем!
— Великий боже! Если я вынужден все это выпить, — продолжал аббат плачущим голосом, — я перенесу пытку так безропотно, что, может быть, это придаст мне сил!
— Прежде чем мучиться, аббат, лучше скажите нам, что случилось, откуда вы?
— Из Парижа.
— Вы ездили туда?
— Вчера после обеда.
— Что вы делали в Париже?
— Что я там делал? — переспросил аббат задыхающимся голосом. — Вот в чем и состоит весь ужас!
— Что же?
Все окружили аббата. Тот делал усилие, чтобы заговорить.
— Это… это…
В эту минуту камердинер, остававшийся бесстрастным и, по-видимому, не слушавший, что говорилось в гостиной, вдруг отворил дверь в спальню короля, и разговор прервался, как от удара грома.
— Проходите, господа, проходите! — закричал он громким голосом.
В Зеркальной гостиной воцарилась глубокая тишина.
X. Утро короля
Два пажа, прелестные четырнадцатилетние юноши в королевских мундирах с гербами Франции, вышитыми на правых плечах, стояли по обе стороны двери, высоко подняв головы, с лицами дерзкими и высокомерными.
Камер-юнкер в своем великолепном костюме подошел к порогу двери и поклонился придворным. Это был герцог д’Айян. Все находившиеся в Зеркальной гостиной медленно приблизились в соответствии с предписанным порядком, старшие первыми вошли в комнату бесшумно и в полном молчании.
Королевская спальня в Шуази была обита белым и коричневым штофом с золотой бахромой. Кровать была убрана такой же материей и окружена балюстрадой из позолоченного дерева. Рядом с этой балюстрадой стояли два пажа, еще два находились напротив кровати, у окна. Таким образом, с двумя, стоявшими у дверей, в комнате находилось шесть пажей — установленное этикетом число для королевской спальни. Начальником этих пажей являлся дежурный камер-юнкер.
У изголовья кровати, справа, стоял главный камердинер. В этот день дежурным был Бине. Впрочем, он дежурил почти каждый день, потому что король не мог обойтись без него, и три других главных камердинера даром получали жалованье. Восемь простых камердинеров стояли в спальне, ожидая приказаний Бине.
С другой стороны кровати стоял Пейрони, хирург короля, который с доктором Кене всегда присутствовал при подъеме короля. За балюстрадой стояли также цирюльник, два лакея и два гардеробмейстера.
Король встал, и два пажа подали ему туфли. Он ответил на низкий поклон придворных движением головы, выражавшим любезность. Глубокая тишина царила в комнате. По законам этикета никто не должен был первым заговаривать с королем. Впрочем, Людовик XV имел привычку, очень удобную для придворных: каждое утро он произносил одну и ту же фразу, обращаясь то к одному, то к другому из придворных. Эта фраза была такова:
— Ну, что же сегодня вы расскажете мне нового и забавного?
В это утро король обратился со своим обыкновенным вопросом к маркизу де Креки.
— Государь, — поклонился маркиз, — я не могу достойно ответить вашему величеству. Вот аббат де Берни приехал из Парижа и уверяет, что с ним случилось самое странное, самое удивительное, самое горестное и самое неприятное происшествие…
— Поскорее! Пусть он нам расскажет, — перебил король.
Придворные расступились, дав пройти аббату, который стоял смиренно в стороне в глубине комнаты.
— Государь! — сказал Берни. — Самое удивительное и самое неприятное происшествие…
— Государь, — перебил Ришелье, улыбаясь, — сжальтесь над плачевной участью милого аббата. Он сам признается, что заслужил эшафот!
— Эшафот? — удивился король.
Берни поднял руки к небу, подбежал к королю и бросился к его ногам.
— Государь! — сказал он. — Помилуйте меня!
— Помиловать? — повторил король, не зная, серьезно ли говорит Берни или позволяет себе одну из тех шуток, какие допускались в Шуази.
— Да, государь, помилуйте!
— Но что вы натворили, аббат? Верно, поссорились с вашим епископом?
— Ах, государь! Если бы только это!
— Как, не только это?
— Государь! Дело идет не о том, что я сделал, а о том, что случилось со мной!
— Встаньте, аббат!
Берни повиновался.
— Государь! Это целая история. Вчера, во время прогулки вашего величества по лесу, я остался в замке…
— Чтобы не предаваться светской жизни, аббат?
— Да, государь, и для того, чтобы заняться приготовлением того изысканного кушанья, которое я имел уже честь готовить вместе с вашим величеством.
Людовик XV в Шуази и Трианоне имел обыкновение готовить лично.
— Я был погружен в гастрономические размышления, — продолжал аббат, — когда курьер принес мне письмо от моего дядюшки аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте. Дядя писал мне, что едет в Париж и просил встретить его у заставы Сен-Мартен. Я поехал в Париж и остановился в гостинице напротив заставы. Время шло, но дядя не появлялся. Наступила ночь, а его по-прежнему не было. Я стал расспрашивать в гостинице, не видел ли кто въезжающего в Париж каноника в карете. Я подумал, что дядю что-либо задержало в дороге и что он приедет завтра.
— Благоразумное рассуждение, — сказал Людовик XV, подставляя голову подошедшему парикмахеру.
Король был одет в свободный пеньюар, обшитый кружевами. Парикмахер подал королю бумажную маску, чтобы пудра не попала на лицо.
— А как ваша дочь, Дажé? — спросил король.
— Ей лучше, государь, гораздо лучше! — ответил знаменитый парикмахер.
— Кене мне говорил. Скажите ей, что я слежу за ее здоровьем с большим участием, Дажé. Когда она будет в состоянии ездить в экипаже, пусть навестит королеву и принцесс.
— Ах, государь! — воскликнул Дажé с волнением. — Я не сомневаюсь, что вы искренне желаете Сабине быстрого выздоровления!
XI. Удивительный случай
Предоставив себя стараниям знаменитого парикмахера, король вновь обратился к аббату де Берни:
— Продолжайте, аббат, я слушаю.
— Итак, я подумал, что дядя приедет в Париж днем позже, — продолжал аббат, — и решил возвратиться домой. Камердинер доложил мне, что дважды приходил какой-то человек странной наружности, спрашивал меня и упорно не хотел назвать свое имя. Я тотчас подумал, что его прислал мой дядя. Но я ошибался. Человек этот вскоре опять пришел и объяснил шепотом и с большими предосторожностями, что хотел бы переговорить со мной наедине.
— Весьма интересно, — пробормотал король.
— Я провел его в свою комнату. Едва мы остались одни, как он вынул из кармана запечатанный конверт и подал его со словами: «От начальника полиции».
— О чем же говорилось в этом письме? — спросил король.
— Это было приглашение немедля отправиться в полицию по важному делу. Внизу меня ждала карета: я поехал и застал месье де Марвиля в самом веселом расположении духа. Он мне рассказал, что произвел трудный и важный арест.
— Вы мне нужны, — сказал он.
— Для чего? — спросил я с некоторым беспокойством.
— Дело в том, что арестованный на дороге Патенс при въезде в Париж выдает себя за вашего родственника.
— За моего дядю?
— Вот именно.
Я находился в изумлении, близком к помешательству.
— Вы арестовали моего дядю, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте! — возмутился я.
— Скажу так: я арестовал того, кто носит этот сан и это имя, — ответил начальник полиции.
— Но зачем?
— Потому что он украл, вернее, присвоил и то и другое.
— Мой дядя украл свой сан и свое имя?
— Мало того, он присвоил и степень родства.
— О ком это вы говорите, месье?
— О том, кто убил аббата де Ронье и присвоил себе его имя и его сан.
Аббат продолжал:
— Сколько лет не виделись с вашим дядей? — спросил меня Фейдо де Марвиль.
— Более двадцати лет, с тех пор как я был еще ребенком, — ответил я.
— Вы помните его лицо?
— Совсем не помню.
Фейдо казался очень довольным.
— Если так, любезный аббат, я сожалею, что пригласил вас. Вы не сможете оказать мне услуги, которой я ожидал от вас.
— Но дядя мне написал, что приезжает!
— Но вы сами заявили, что не сможете его узнать. Преступник хотел использовать вас, чтобы обмануть меня.
— Милосердый боже!.. — воскликнул я. — Как зовут мерзавца, который выдает себя за моего дядю?
— Его имя я могу вам назвать, — ответил Фейдо, — поскольку оно довольно известно: это Петушиный Рыцарь.