XX. Взгляд
Открыв шкаф, Жильбер вынул одежду, которая была на Сабине в день преступления.
— Подайте ее мне, — сказала молодая девушка, — я хочу рассмотреть ее сама.
— Вот платье, — сказал Жильбер.
Сабина взяла его. Юбка была цела, корсаж же оказался разорван и испачкан кровью. Жильбер изучил с величайшим вниманием каждую деталь платья, вывернул карман, расправил все складки.
— Нет ничего такого, что могло бы помочь нам, — сказал он.
Все другие части одежды были рассмотрены столь же внимательно, на стуле у кровати остались лишь башмаки и чулки.
— Один чулок разорван, — сказал Жильбер, — есть у вас царапина на ноге?
— Не знаю.
— Вот тут, повыше, разорвано еще.
— В самом деле…
— Другой чулок цел. Сабина, значит, вы были ранены еще и в ногу.
— Не знаю. Посмотрите.
Девушка высунула правую ногу из-под одеяла.
— Вы были ранены! — горячо сказал Жильбер. — Вот шрам, соответствующий разорванному месту на чулке, другой шрам на икре.
Жильбер поспешно взял со стула башмаки.
— Первый башмак разрезан чем-то острым. Подошва тоже разрезана. Может, вы наступили на какой-либо острый предмет?
— Не припоминаю.
Жильбер внимательнейшим образом рассматривал обувь девушки.
— Может, вы поранили ногу, выскочив из окна? Впрочем, это маловероятно, поскольку чулок разорван не снизу вверх, да и вы не ушибли бы этого места на ноге, — заключил он. — Разрешите мне взять этот башмачок, может быть, он мне понадобится!
— Господи! — вздохнула Сабина. — Как же все это объяснить?
— Возможно, какой-нибудь отвергнутый обожатель, бездушный негодяй, чтобы отомстить за вашу холодность, решил погубить вас. Вспомните, Сабина.
— Я вспоминаю, Жильбер, но ничего не могу вспомнить. Я всегда так холодно принимала своих поклонников, так мало обращала внимания на тех, кто пытался прельстить меня разговорами о любви, что не помню никого из них.
— Вы никогда не замечали, что кто-нибудь смотрит на вас с ненавистью?
Сабина вздрогнула.
— Да, — сказала она, — такое случалось со мной дважды.
— Где и как?
— Первый раз в театре, я была там с отцом.
— Давно?
— Год назад, как раз на Масленицу…
— Как все происходило?
— Во время спектакля я заметила в партере напротив нас мужчину, сидящего спиной к сцене и пристально смотревшего на меня. Сначала я не придала этому значения, но он все время оставался неподвижен и глядел на меня в упор, не отводя взгляда. Его настойчивость раздражала меня.
— Припомните, как он выглядел.
— Высокого роста, крепкого сложения, с невзрачным лицом и одет как дворянин.
— Вы узнали бы его, если бы вновь увидели?
— Безусловно.
— А потом вы его встречали?
— Только однажды в саду Тюильри.
— Давно?
— За несколько дней до той ночи…
— Но почему вы мне ничего не рассказали об этом человеке, Сабина?
— А что я могла рассказать? Мы встретились в Тюильри, он опять посмотрел на меня очень пристально и ушел, не сказав ни слова.
— Он был один?
— Да.
— Вы никогда не получали никаких писем, о которых не сообщали вашему отцу?
— Несколько раз мне приходили письма, но я распечатывала только ваши и Ролана.
— А остальные кто распечатывал?
— Отец, он часто смеялся, читая их, а потом бросал в огонь.
Жильбер встал.
— Сабина, наш разговор вас утомил, я это вижу по выражению вашего лица. Вы должны отдохнуть. Завтра я приду к вам, а до тех пор, может быть, найду, какой-нибудь способ узнать правду.
Сабина протянула свою маленькую ручку, Жильбер пожал и нежно поцеловал ее.
— Не говорите ничего ни отцу, ни брату, ни Нисетте, — сказал Жильбер, — пусть этот разговор останется между нами.
— Обещаю вам, друг мой.
Жильбер наклонился еще раз, поцеловал руку молодой девушки и бросил на нее взгляд, исполненный бесконечной нежности, затем, сделав последний прощальный знак, он вышел из комнаты.
«Кукареку!» раздалось на улице.
— Шутки продолжаются, — сказал Ролан смеясь. — Мальчишки бегают по улице и кукарекают.
— Ролан, — сказал Жильбер, — я вынужден оставить тебя. Будь в мастерской в девять вечера.
Ролан с удивлением посмотрел на Жильбера.
— Куда ты? — спросил он.
«Кукареку!» раздалось вдали.
— Сегодня вечером в девять часов, — повторил Жильбер и ушел быстрыми шагами.
Он направился к Пале-Рояль. Навстречу ему попался молодой человек, похожий на служащего нотариальной конторы. Он был в черном сюртуке и белом галстуке и держал под мышкой бумаги. Увидев Жильбера, человек поспешно подошел к нему и поклонился.
— Ужинают сегодня? — спросил Жильбер.
— Да, любезный начальник, — ответил молодой человек.
— А гости?
— Они сидят за столом в таверне «Царь Соломон» в комнате номер семь.
— Ждут меня?
— Целый час.
Жильбер сделал знак рукой, и клерк пошел своей дорогой, а Жильбер свернул на улицу Брасери и скрылся в дверях последнего дома по правой стороне. Он вошел в скудно освещенный узкий и низкий коридор, кончавшийся передней, из которой вела грязная лестница с веревкой вместо перил. На втором этаже Жильбер остановился, открыл дверь и вошел в небольшую комнату, в которой не было никого. Посредине стоял стол, а на нем лежало письмо. Жильбер взял это письмо, распечатал, прочел и сказал удовлетворенно:
— Хорошо! Это шаг вперед!
XXI. Особняк «Сен-Гильом»
На улице Ришелье возвышался особняк «Сен-Гильом», в нем обычно останавливались богатые иностранцы. Возле этого прекрасного здания на углу улицы Брасери ютилась жалкая лачуга, в которую вошел Жильбер.
В ту минуту, когда он поднимался по грязной лестнице, прекрасная пустая карета с гербом и короной виконта на дверцах остановилась перед особняком «Сен-Гильом». Извозчик остался на козлах, лакей спрыгнул на землю и вошел в особняк.
Извозчик и лакей поверх ливрей были одеты в широкие плащи с большими рукавами, спасавшие их от холода.
— Скажите моему господину виконту де Сен-Ле д’Эссерану, — сказал лакей швейцару гостиницы, — что карета подана!
— Иду, иду! — проворчал швейцар, медленно поднимаясь по лестнице.
Лакей вернулся к карете. Прошло довольно много времени, потом послышались громкие голоса и смех. Дверь передней с шумом открылась, и молодой человек, одетый чрезвычайно модно, смеясь, спустился с лестницы. На вид ему было лет двадцать пять. Он щеголял в сером сюртуке с розовой отделкой, бархатных панталонах, в розовом атласном, расшитом серебром жилете и треугольной шляпе с золотой тесьмой. Пуговицы на сюртуке и жилете, пряжки на подвязках и на башмаках, цепочка часов были серебряными с бриллиантами и рубинами. На безымянном пальце левой руки молодого человека сверкал великолепный перстень: рубин в россыпи бриллиантов, в правой руке он держал табакерку, также украшенную бриллиантами и рубинами.
— Право, любезный граф, — говорил он, не оборачиваясь, — вы самый удивительный, самый блестящий, самый фантастический человек, какого я когда-либо встречал. Если вы захотите, то через неделю сделаетесь предметом восторга и обожания всего двора…
Сказав эти слова, он обернулся. В двух шагах от него к парадной двери особняка шел другой мужчина. Это был человек среднего возраста, бесподобно сложенный, с благородной осанкой. Лицо у него было остроумное, выразительное, подвижное и очень смуглое, как у араба, брови черные и очень густые, глаза блестящие, взгляд проницательный. Его единственным украшением были пуговицы и пряжки из бриллиантов необыкновенной величины.
Лакей, ждавший своего господина, бросился к карете и открыл дверцу.
— Садитесь же, милый граф, — сказал молодой щеголь, пропуская спутника.
Оба сели в карету. Слуга с непокрытой головой почтительно ожидал приказаний.
— В таверну «Царь Соломон»! — крикнул щеголь.
Дверца закрылась, и карета покатила вслед за парой великолепных нормандских лошадей. Некоторое время молчание царило внутри кареты. Вдруг тот, кто сел первым и занял правое, почетное место, обернулся:
— Хохлатый Петух! — сказал он шепотом, но тоном необычайно твердым. — Сегодня вечером мы выйдем на новый путь!
— Начальник! — ответил молодой человек. — Вы удостоили меня вашим доверием — я оправдаю его.
— Ты знаешь половину моих тайн.
— А моя преданность принадлежит вам без остатка.
— Я верю.
XXII. Таверна «Царь Соломон»
То, что сегодня называется ресторанами, в старину звали тавернами, и самой знаменитой была таверна «Царь Соломон». Тридцать лет за ее столами веселились принцы крови, вельможи и банкиры. Она занимала большой дом на углу улиц Шостри и Тиршан.
Была половина седьмого, яркий свет освещал таверну изнутри. Внизу располагались лавка, кухня, а вокруг дома — сад с аккуратно подстриженными деревьями. На первом этаже находились обширные залы для больших обедов, на втором — отдельные номера.
В комнате номер семь на столе стояли четыре прибора. Здесь находились только две особы — мужчина и женщина. Женщина высокая, в ярком наряде, с бесстыдным взглядом, развязными манерами была той самой особой, которую мы видели у Петушиного Рыцаря и которую публика звала просто Бриссо. Она сидела у камина в большом кресле и грелась у огня. На камине стояли графин и стаканы, наполовину наполненные.
Мужчина, сидевший или, скорее, полулежавший на кресле, был высок и худощав; лицо у него было утомленное, губы полные, глаза круглые и маленькие. Этот человек выглядел потрепанным, пресыщенным и хитрым, его некогда щегольский костюм дворянина был грязным и засаленным.
— Отрада моего сердца, любовь моего прошлого и прошлое моей любви, — сказал он, — ты не ожидала, что будешь сегодня ужинать со мной?
— Я думала, что ты так осажден твоими кредиторами, — ответила Бриссо, — что не осмеливаешься выходить из дому.
— Я теперь самое счастливое существо во всей Франции и Наварре.