— Каким образом?
— Со вчерашнего дня у меня есть особняк, сад, слуги, лошади, экипажи, и я послал к дьяволу всех моих кредиторов.
— У тебя есть все это? — удивилась Бриссо.
— Представь себе!
— Где же твой особняк, я приеду к тебе с визитом.
— В Тампле у принца Конти. Его высочество просил меня занять комнату в его особняке, что чрезвычайно удобно, потому что Тампль, жилище принца крови, неприкосновенен, и я могу говорить из моего окна прокурорам и агентам месье Фейдо все, что захочу, а они не могут сделать ничего — им остается кланяться в моем лице дворянину дома принца.
— Ты дворянин дома принца Конти?
— Да. Я, Шарль Жак Луи Опост де Рошель, шевалье де ла Морлиер, родившийся в Гренобле 12 мая 1701 года в благородной и старинной семье, имею честь занимать должность в доме принца Конти.
— Должность… какую?
— Человека любезного, приятного и полезного.
— Ты ему нужен — это я поняла.
Морлиер опорожнил свой стакан.
— Пресмешная мысль, — продолжала Бриссо, — принцу взять к себе такого человека…
— Молчи! Не забывай, с кем ты говоришь.
— Кто тебя представил принцу?
— Я сам.
— И он тебя принял?
— Весьма любезно, за завтраком…
— И пригласил тебя?
— Нет, но он выслушал меня. И вот что я ему сказал.
Морлиер встал и принял позу, которую он, вероятно, принимал, когда говорил с принцем.
— Монсеньор, я пришел предложить вам дело, которое считаю превосходным. У каждого принца имеются разные потребности, которые нельзя удовлетворять по своему желанию и по своей воле. Поэтому каждому принцу крови следует иметь возле себя преданного служителя, которого можно было бы выставить вместо себя в случае надобности, который имел бы имя, приличное звание и скверную репутацию. Этот человек единственный, особый. Это — я! Я — шевалье де ла Морлиер, я — который служил в мушкетерах, я — чьи друзья Шароле, Бульон, Роган, Монморанси, Треймуль, я — участник ужинов Ларошфуко, Коссе, Креки, Мальи, Бово, Бофретона, Ришелье, я — промотавший отцовское наследство, чтобы не иметь с ним хлопот, я, знающий все, видевший все, умеющий все! Поверьте мне, монсеньор, возьмите меня к себе! Вы не найдете подобного мне.
— Бесподобно! — сказала Бриссо, слушавшая с восторгом. — А что ответил его высочество?
— Его высочество понял, чего я стою, и предложил мне комнату в Тампле, в которой я поселился вчера.
— Объясни теперь, зачем ты пригласил меня ужинать?
— Что? — удивился Морлиер.
— Я спрашиваю: зачем ты пригласил меня ужинать?
— Это я должен тебя об этом спросить.
— То есть? Это ты мне написал!
— Вот твое письмо!
— А вот твое.
Морлиер и Бриссо обменялись письмами, которые каждый держал в руке. Они развернули их одновременно, прочли, потом подняли головы, и глаза их встретились с удивлением до того комическим, что они громко расхохотались.
— Это уж слишком! — вскрикнул Морлиер.
— Что за шутка! — сказала Бриссо.
— Что значит эта мистификация?
— Это не мистификация, — сказал чей-то голос.
Морлиер и его собеседница обернулись. Дверь комнаты открылась, и очаровательный молодой человек подошел к ним, улыбаясь.
— О! — вскрикнула Бриссо. — Виконт де Сен-Ле д’Эссеран!
— Он самый, моя красавица, с другом, который будет очень рад отужинать с вами!
Он обернулся: человек, костюм которого сверкал бриллиантами, вошел в комнату.
— Ах! — воскликнул Морлиер, зажмурив глаза. — Это сияние солнца!
XXIII. Пожелания
Виконт Сен-Ле д’Эссеран вошел с той изящной непринужденностью, с той дерзкой фамильярностью, которые регентство по наследству передало царствованию Людовика XV. Высоко подняв голову, вздернув нос, с насмешкой на губах, со шляпой набекрень, он держал правую руку в кармане панталон, а левой опирался на эфес шпаги.
Сен-Ле, протянув руку, сказал, указывая на Морлиера и Бриссо:
— Вот две особы, о которых я вам говорил: шевалье де Рошель де ла Морлиер и мадам Мари Жозефина Филаминта Бриссо.
Бриссо сделала низкий реверанс. Морлиер поклонился в третьей позиции, как танцмейстер в менуэте. Спутник Сен-Ле обвел глазами обоих, но остановил свой взгляд на Морлиере. Не говоря ни слова, он вынул из кармана табакерку, усыпанную бриллиантами, и медленно раскрыл ее, при этом на пальце его блеснул перстень с бриллиантом изумительной величины.
Незнакомец улыбнулся, потом, пристально посмотрев на Морлиера, спросил:
— Сколько ты стоишь?
Шевалье остолбенел. Этот дерзкий вопрос поразил его так метко, как хорошо направленная пуля.
— Сколько я стою? Это зависит…
— От чего или от кого? — спросил незнакомец.
— От того, кто обращается ко мне. Для одного я не стою и веревки, на которой меня могут повесить, а для другого я на вес золота. Вы который из двух?
— Выбирай по своему усмотрению.
— Я уже выбрал…
Незнакомец сделал движение, чтобы закрыть свою табакерку. Бриллиантовая пуговица оторвалась от его жилета и упала на пол. Морлиер проворно наклонился, поднял пуговицу еще проворнее и, положив на ладонь, сказал:
— Клянусь рогами дьявола, чудный бриллиант! Он стоит по крайней мере три тысячи ливров. — И со вздохом сожаления он подал незнакомцу.
— Он переходит от меня к вам, — сказал незнакомец, — сохраните его как сувенир.
— Если бы и другие пуговицы сделали то же самое! — вскрикнул Морлиер. — Я начинаю понимать, — прибавил он, — вы спросили: «Сколько ты стоишь?» — а теперь я спрошу: во сколько вы меня цените?
— Это зависит… от того, что ты можешь сделать.
— Я могу сделать все.
— Даже то, чего не делают другие?
— Особенно то, чего не должно делать.
— Ты умен.
— Я живу своим умом.
— Ты можешь убить человека?
— Без труда — как выпить бокал шампанского.
— Ты не способен подчиняться тому, что дураки называют добрыми чувствами? Ты не добр и не великодушен? Тебя трудно растрогать?
— Мои пороки совершенны и тверды, потому что им не приходится одолевать даже ничтожного порыва добродетели.
Незнакомец сделал еще движение, и вторая пуговица упала на пол. Морлиер поднял ее еще проворнее, чем первую.
— Пара! — восторженно воскликнул он.
Потом, положив вторую пуговицу в карман жилета, куда уже припрятал первую, он прибавил:
— Я отдам вам мою кровь для того, чтобы узнать, кого я имею честь благодарить.
— Граф А, — ответил незнакомец.
— Графа А, — повторил Морлиер, — прекрасное имя!
Тот, кто назвал себя таким странным именем, обратился к Бриссо:
— Ну, что? — спросил он. Ты готова?
— На все.
— Если так, сядем за стол и побеседуем за ужином.
Виконт де Сен-Ле позвонил, между тем как граф А сел за стол, имея по правую руку Морлиера, а по левую Бриссо. Пришел слуга.
— Подавайте! — сказал Сен-Ле и также сел.
Слуга исчез, и через несколько минут стол был уставлен изысканными яствами.
— Клянусь своей жизнью! — вскрикнул Морлиер. — Как хорошо ужинают в «Царе Соломоне», это лучшая таверна Франции.
— Давно вы знаете это место? — спросил граф, который ничего не пил и не ел.
— Очень давно, месье.
— В 1724 году в ночь под Новый год вы, случаем, не ужинали здесь?
Морлиер ударил себя по лбу.
— Подождите!.. Подождите!.. — сказал он. — Мне кажется, что…
— Это было в этой самой комнате, за столом сидели двенадцать человек. Вы встречали Новый год. Присутствовали де Конфулак, де Креки, де Коаньи, де Ришелье, де Лозен, Фиц-Джемс, де Таванн, де Шароле, де Конти, де Рие, вы и еще двенадцатый человек, имя которого я запамятовал, но я назову его бароном. Помните?
— Прекрасно помню!
— Условились, что, когда пробьет полночь, то есть в ту минуту, когда кончится 1724-й и начнется 1725-й, все будут пить за здоровье и взаимно высказывать разные пожелания…
— Ну да! — закричал Морлиер. — Фиц-Джемс пожелал мне сидеть в тюрьме, а через месяц я в самом деле попал в тюрьму за долги.
— Условились, — продолжал граф, — что каждое желание должно быть исполнено, как бы оно ни было странно и сумасбродно, и все двенадцать присутствующих должны были способствовать исполнению этих желаний.
— Именно! И я помню, что нашего друга барона, имя которого вы забыли, звали де Монжуа.
— Шевалье, почему вы вспомнили о бароне Монжуа?
— Он пожелал графу Шароле нечто и впрямь забавное.
— Что же? — спросил виконт де Сен-Ле.
— Отбить через неделю любовницу у первого дворянина или буржуа, которого он встретит на другой день после полудня, или носить желтый костюм четыре дня подряд.
— Да! — сказал Сен-Ле, смеясь. — В самом деле забавное желание!
— А чем ответил Шароле? — спросил граф. — Какое желание загадал он в свою очередь. Вы помните?
— Не совсем, — ответил Морлиер с некоторым замешательством.
— Граф де Шароле, — продолжал граф, — пожелал барону взять в любовницы через месяц первую девушку, замужнюю женщину или вдову, которую он встретит, выходя из таверны, будь она стара, безобразна, дряхла, или четыре дня подряд носить парик из кабаньей шкуры.
— Одно желание стоило другого! — заметил Сен-Ле улыбаясь.
— Вы говорите, что в 1725 году сидели в тюрьме?
— Совершенно верно.
— Вас посадили в тюрьму тридцатого января, а выпустили тридцатого июля — так?
— Так, месье.
— В этом самом году, весной, — обратился граф к Бриссо, — вы продавали букеты в саду Пале-Рояль?
— Да, — ответила Бриссо с удивлением, — я этого не забыла. Но как вы это помните? Я была цветочницей всего полгода.
— Да, вы начали продавать букеты двенадцатого января в том самом году.
Бриссо вздрогнула, как будто воспоминание об этой дате произвело на нее сильное впечатление.
— Двенадцатого января! — повторила она.
— В этот самый день вы продали свой первый букет? — спросил граф.
— Да… Но откуда вам известно, что в этот самый день я продала мой первый букет?