— О боже мой! Боже мой!.. — воскликнула Сабина.
Это происходило в маленькой комнате, в доме короля в Калони, в то время, когда английская колонна шла в атаку на редуты Фонтенуа.
Сабина, бледная, печальная, лежала в большом кресле, положив ноги на подушки. Урсула и Арманда Жонсьер стояли у открытого окна. Рупар, дрожащий, встревоженный, с цветом лица, который переходил от зеленого к желтому, с полузакрытыми глазами и открытым ртом, сидел на стуле среди комнаты и не смел пошевелиться.
Стрельба не прекращалась, черный дым вился клубами, ветер приносил запах пыли, пороха и крови, этот странный запах, свойственный полю битвы и знакомый только тем, кто участвовал в больших сражениях. С шумом пушечных и ружейных выстрелов смешивались крики, проклятия и какие-то иные звуки. Все это было страшно в полном значении этого слова.
— Брат мой! Мой бедный брат! — в отчаянии повторяла Сабина.
— Мужайтесь, Сабина! — сказала Арманда, целуя молодую девушку. — Мы победим, мы разобьем неприятеля!
— Но Ролан…
— Вот увидите, он вернется…
В эту минуту мощный залп заглушил все другие звуки. Стекла в окнах разлетелись вдребезги. Женщины были в ужасе. Рупар растянулся в кресле, свесив руки, опустив голову, как человек, лишившийся чувств.
— Я умер! — прошептал он.
Дверь отворилась, вошел Дажé.
— Отец! — с радостью воскликнула Сабина.
— Что там? — спросила Арманда.
Дажé был очень бледен, брови нахмурены, лицо горестно.
— Боже мой! — произнес он, как бы отвечая самому себе. — Я не знаю, чем все это кончится.
— Что? Что такое? — встревоженно спросила Урсула, подходя к нему.
— Что-то с Роланом? — спросила Сабина с беспокойством.
— Нет-нет! — ответил Дажé. — Я не имею о нем никаких известий.
— Но что же вы имеете в виду?
— Ничего, дочь моя, ничего!.. Я находился под впечатлением этого чудного сражения, — продолжал Дажé с вымученной улыбкой. — Все идет хорошо… очень, очень хорошо… и я пришел сказать тебе, что скоро все кончится…
Сабина взглянула на отца. В его поведении было что-то странное, но она в самом деле подумала, что тот находился под впечатлением, произведенным на него сражением.
— Идите же и взгляните, что там происходит, — сказал Дажé, взяв за руку Рупара и потащив его к окну.
— Я не хочу этого видеть! — плача, ответил Рупар, отступая назад и закрывая глаза левой рукой.
— Надо все приготовить к отъезду, — сказал Дажé очень тихим голосом.
— Что? — спросил Рупар, испугавшись таинственного тона Дажé, глаза которого блестели.
— Надо иметь возможность бежать, если это окажется необходимым!
Послышался громкий шум, смешанный с криками, стук экипажей и топот лошадей. Дажé и Урсула высунулись из окна. Калонский мост был полон солдат, которые несли носилки с ранеными.
— Боже мой! — ужаснулась Урсула, сложив руки. — Сколько раненых!
— Раненых? — спросила Сабина, услышав эти слова.
— Сотни и сотни, — подтвердил Рупар, — целый мост занят с одного конца до другого.
— Я хочу это видеть, — сказала Сабина, вставая.
Отец подбежал к ней, поднял на руки и отнес к окну.
— Смотри, — сказал он, посадив ее на подоконник, — смотри, а пока ты будешь смотреть, я пойду с Рупаром взглянуть на раненых поближе.
— Я пойду с вами! — сказала Урсула.
Рупар потупил голову, как человек, приговоренный к смертной казни, перед эшафотом. Дажé поцеловал свою дочь.
— Что бы ни случилось во время моего отсутствия, — сказал он, — оставайся в этом доме, чтобы я мог найти тебя. В доме короля тебе нечего опасаться.
— Это верно, — ответила Сабина. — А Ролана нет среди раненых? Я так молилась за него!
— Продолжай молиться, дитя мое, — сказал Дажé, — и не уходи из этого дома, что бы ни случилось. Берегите ее, дорогая мадам Жонсьер.
Арманда вздрогнула и посмотрела на парикмахера, который сделал прощальный знак рукой и вышел из комнаты. Дажé догнал Рупара и Урсулу, сходивших с лестницы.
— Не будем терять ни секунды, — сказал он порывисто. — Если то, что мне сказали, справедливо, мы погибли, англичане будут здесь через час.
— Кто вам это сказал? — спросила Урсула.
— Человек сведущий, офицер графа де Шароле, которого я встретил на мосту и который был возле короля, когда маршал сказал, чтобы король оставил поле битвы.
— Погибли!.. Англичане!.. Бежим! — восклицал Рупар бессвязно.
XXII. Раненые
— Вот видите, Сабина, Ролана среди раненых нет, — сказала Арманда.
— Боже мой! — ответила Сабина. — Я отдала бы десять лет жизни, чтобы увидеть его рядом с собой после этого сражения.
— Вы знаете, король говорил с ним вчера?
— Да, отец мой плакал, рассказывая об этом. Государь сказал Ролану, что нужно умереть, когда это необходимо, но не следует давать себя убить.
— Как добр король!
— Боже мой! Я опять слышу на мосту шум! — воскликнула Сабина. — Это, вероятно, раненые.
Крики слышались со стороны Шельды.
— Боже мой! Что это? — спрашивала Сабина.
— Мост полон людей, — продолжала Арманда, — сюда бегут солдаты… некоторые падают в воду…
— Ах! Они бегут, а офицеры пытаются их остановить…
Обе женщины переглянулись с выражением ужаса. Крики усиливались, смешиваясь с постоянным громом пушек и выстрелами.
— Боже мой! Это похоже на поражение! — сказала Арманда.
— На поражение! — повторила Сабина, и сердце ее сжалось. — Да… как будто эти солдаты бегут.
Сабина сложила руки.
— Боже мой! Что с нами будет?
Раненых опять пронесли под окнами.
— У нас кончился материал для перевязок! — кричали солдаты. — У вас остался?
— Мы весь отдали.
— А белье?
— У нас больше нет, мы оставили только самое необходимое.
— Давайте, давайте все.
— И нам дайте белья! — послышался голос.
Арманда вынула белье из ящика и подошла к окну, чтобы бросить на улицу. Солдаты несли носилки с несчастными, на которых страшно было смотреть. Запах крови доносился до обеих женщин.
Арманда, наклонившись, чтобы сбросить связку белья, заметила на другой стороне улицы человека в одежде сержанта французской гвардии, который делал ей выразительные знаки. Арманда вздрогнула: она узнала Тюлипа. Он сделал знак, ясно показывающий, что он просит ее выйти. С того места, где находилась Сабина, сержанта видно не было. Арманда побледнела. Она подумала, что Ролан убит и Тюлип пришел уведомить ее об этом. Женщина обернулась к Сабине.
— Есть еще белье.
— Где? — спросила Сабина.
— В передней первого этажа, у короля, — сказала она, как бы пораженная внезапной мыслью, — я побегу и принесу. — И, не дожидаясь ответа Сабины, бросилась из комнаты.
Оставшись одна, Сабина оперлась на спинку кресла, потому что почувствовала слабость, и, сложив руки, начала молиться. Прошло несколько минут, в течение которых все мысли Сабины были сосредоточены на молитве.
Вдруг она почувствовала, что на глаза ей накинули повязку, завязали рот, потом ее схватили, закутали и куда-то понесли. Сабина вспомнила происшествие в особняке на улице Сен-Клод. У нее вдруг перехватило дыхание, и она лишилась чувств.
XXIII. Вперед, приближенные короля!
Шел первый час, и сражение, перевес в котором с шести часов до одиннадцати был на стороне французов, казалось теперь проигранным.
Колонна противника прошла Фонтенуа, редуты которого уже израсходовали пули, и приближалась к Калонскому мосту… Все понимали: если враг дойдет до него, французская армия погибнет… Беспорядок и паника, порожденные страхом, начали охватывать корпус правого фланга.
Маршал позвал своего адъютанта.
— Скачите к королю, — приказал он ему, — и скажите от меня его величеству, что я умоляю его переехать Шельду с дофином… а я сделаю все, что в моих силах.
Мез ускакал. Мориц въехал в самую середину огня и приказал д’Эстрэ с его кавалерией атаковать англичан. Д’Эстрэ пошел в атаку, но английская колонна раздвинулась, пушки ее стали палить, и первая кавалерийская линия была уничтожена.
— Вперед! — закричал маршал.
Он сам бросился во главе второй линии с легкой конницей, гренадерами, мушкетерами, но атака эта была отражена, и кавалерия в беспорядке отступила. Людовик XV голосом и жестами останавливал беглецов.
— Я умру, — сказал он, — но останусь на том месте, где нахожусь!
Люди собрались вокруг него, но все, по-видимому, было кончено, опасность достигла крайней степени… Людовик мог уже видеть колонну, которая теперь двигалась с оружием в руках: пальба со всех батарей прекратилась на несколько мгновений. Еще десять минут — и сражение проиграно!
Ришелье, ставший адъютантом короля, покрытый потом и пылью, с обнаженной головой, с растрепанными волосами, придворный, вдруг превратившийся в воина, был послан в Фонтенуа узнать, как далеко заканчивается колонна.
Он остановился под редутом, нагнувшись на седле, чтобы выслушать человека, обращавшегося к нему; в руках человека были бумаги, перо и чернильница.
— Подпишите! Подпишите! — вскрикнул он, поспешно подавая перо и бумагу.
— Невозможно! — ответил Ришелье. — Я не имею права подписать бланк от имени короля.
— Вы его первый адъютант, сегодня приказания короля могут быть подписаны вами.
— Нет-нет! Сведения, сообщенные вами, я должен передать королю. Признаюсь, они драгоценны, но я не могу исполнить вашего требования.
Человек взял другую бумагу, которую держал в левой руке, и подал ее герцогу.
— Прочтите! — сказал он.
На бумаге было только несколько строк: «Если герцог де Ришелье хочет сделать мне угодное, он исполнит, не медля, все, чего от него потребует граф де Сен-Жермен». Эти строки были подписаны маркизой де Помпадур. Ришелье колебался.
— Я даю вам возможность спасти французскую армию и выиграть сражение, — продолжал граф де Сен-Жермен, который и был человеком, говорившим с герцогом. — Подпишите! Клянусь честью, что вы можете это сделать без малейшего опасения.