— Мне остается прибавить к вашему плану только еще одну деталь. Жакоберу не сообщайте об этих распоряжениях. Вызовите его в свой кабинет и узнайте, каким способом он намерен достичь цели. Предоставьте ему действовать со своей стороны, пока мы будем действовать с нашей.
— Слушаюсь.
Беррье вышел. Фейдо подошел к камину и, очевидно, глубоко задумался. Постучали в дверь. Вошел лакей, держа в руке серебряный поднос, на котором лежало письмо, запечатанное пятью печатями.
Начальник полиции сорвал печати, разорвал конверт и открыл письмо. В нем заключалось только две строчки и подпись. Фейдо вздрогнул.
— Ждут ответа? — спросил он.
— Словесного, ваше превосходительство.
— Скажите «да».
— Герцог де Ришелье! Чего он от меня хочет?.. «Важное дело, нетерпящее отлагательства».
Он позвонил и приказал вбежавшему лакею:
— Лошадей!
Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строчек на очень тонком листе бумаги, сложил этот письмо так, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Потом он раскрыл перстень на безымянном пальце левой руки, вложил бумажку внутрь перстня и закрыл его.
— Карета подана!
Фейдо взял шляпу и перчатки.
VIII. Сабина Дажé
На синем фоне золотыми буквами сияла надпись: «Дажé, придворный парикмахер».
Эта вывеска красовалась над салоном, который располагался на нижнем этаже дома между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.
Салон принадлежал Дажé, придворному и самому модному парикмахеру.
Быть клиентом Дажé считалось престижным. Мужчины и женщины — все стремились попасть в салон придворного парикмахера.
В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные сцены, толпа желающих попасть в салон была больше, чем обычно, так что не все смогли там поместиться — половина людей стояла на улице. По всей видимости, они были чем-то встревожены и обеспокоены. Чувствовалось, что ими руководит не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон, но и нечто иное.
В одной группе, стоявшей прямо напротив полуоткрытой двери салона, шел особенно оживленный разговор.
— Какое несчастье, милая Жереми, — говорила одна из женщин.
— Просто ужасно, — подхватила вторая.
— Говорят, что Сабина едва ли выживет…
— Да, говорят.
— У нее ужасная рана?
— Страшная!
— Кто же нанес рану?
— Вот это-то и неизвестно!
— А что говорит она сама?
— Ничего. Она не может говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кинон — знаете, известная актриса, которая ушла со сцены, — привезла сюда Сабину, молодая девушка не произнесла ни слова.
— Кто мог такое предвидеть? — спросила Урсула.
— Еще вчера вечером, — продолжала Жереми, — я целовала эту милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленную и безжизненную.
— В котором часу вы расстались с ней вчера?
— Незадолго до пожара.
— И она вам сказала, что собирается выходить из дому?
— Нет.
— Ее отца дома не было?
— Он находился в Версале.
— Стало быть, она вышла одна?
— Похоже, да.
— А ее брат?
— Ролан, оружейный мастер?
— Да. Его тоже не было с ней рядом?
— Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то срочным заказом. Он расстался с сестрой за несколько минут до того, как она виделась со мной.
Сквозь группу говоривших протиснулся человек, направлявшийся прямо к салону придворного парикмахера.
Человек этот был высок и закутан в длинный серый плащ. Войдя в салон, он и там раздвинул толпу посетителей и, не обращая внимания на ропот, быстро взбежал по лестнице в глубине комнаты на этаж.
Человек в плаще осторожно отворил дверь и оказался в комнате с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, на испачканной кровью простыне, лежала Сабина Дажé. Лицо ее было невероятно бледным, глаза закрыты, черты лица сильно изменились, а дыхание едва слышалось. Было похоже, что девушка умирает. Рядом с ней в кресле сидела другая молодая девушка с заплаканным лицом.
В ногах, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, приятной наружности, с лицом, выражавшим откровенность, доброту и ум, но в этот момент мрачным от глубокой печали.
Пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо его стало бледным. Он вошел тихо, но даже легкий скрип двери заставил молодую девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.
— Брат! — воскликнула она, подбежав к человеку в плаще, который стоял неподвижно. — Вот и ты наконец.
Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кинон, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало скорбь. Он глубоко вздохнул.
— Неужели это правда? — спросил он.
— Да, Жильбер, это правда, — ответил молодой человек, печально качая головой. — Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.
— Кто осмелился совершить подобное злодеяние? — продолжал Жильбер, глаза которого сверкнули, а лицо приняло серьезное выражение. — Кто мог ранить Сабину?
— Без сомнения, разбойники, свирепствующие в Париже.
— Ролан, — сказал он решительным тоном, — ты не подозреваешь кого-либо?
— Решительно никого!
Ролан пожал руку Жильберу.
— Я чувствую то же, что и ты, — сказал он.
— Отвечай прямо, как я спрашиваю тебя: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я.
Жильбер пристально смотрел на Ролана.
— Нет, — твердо ответил тот.
Жильбер покачал головой.
— Как же объяснить это преступление? — прошептал он.
На улице послышался стук колес, в толпе возникло оживление.
— Перед домом остановилась карета, — сообщила одна из служанок.
— Это вернулся Дажé, — сказал Жильбер.
— Да, — сказала Кинон, которая подошла к окну и выглянула на улицу, — а также герцог Ришелье.
— И Фейдо де Марвиль, — прибавил Ролан. — С ними доктор Кене и де Таванн.
Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции произвел сильное впечатление на толпу у дома. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо. Оставив на стуле плащ, Жильбер отступил и спрятался в оконной нише.
Сабина лежала все так же неподвижно и не открывала глаз. Ступени лестницы заскрипели под шагами прибывших.
IX. Летаргический сон
Вдруг человек с бледным, страдальческим лицом вбежал в комнату.
— Дочь моя!.. — воскликнул он прерывающимся голосом. — Дитя мое!..
— Отец! — воскликнул Ролан, бросаясь к Дажé. — Будьте осторожны!
— Сабина!.. — Дажé подошел к постели.
В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кинон пошла им навстречу.
Дажé наклонился над постелью Сабины, взял руку девушки и сжал ее. Его глаза, полные слез, были устремлены на бледное лицо дочери. Глаза Сабины были закрыты. Она лежала совершенно неподвижно.
— Боже мой! — прошептал Дажé. — Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! — продолжал он, склонившись над ней. — Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь своего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина!.. Сабина!..
Подошедший доктор тихо отстранил Дажé.
— Но доктор!.. — прошептал придворный парикмахер.
— Отойдите, — сказал Кене тихим голосом. — Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.
— Боже мой! — вскрикнул Дажé, следуя за Нисеттой и Роланом. — Как это произошло?
Все трое вышли в сопровождении служанок, которых доктор выслал движением руки.
Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.
— Как она хороша! — воскликнул Ришелье.
Кене осматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.
— Она может говорить? — спросил Фейдо.
— Нет, — ответил доктор.
— Но она, по крайней мере, слышит?
— Нет.
— Видит?
— Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.
— Вы приписываете эту летаргию полученной ране?
— Не столько полученной ране, сколько нервному расстройству. Я убежден, что девушка испытала какое-то сильное волнение: гнев или страх, это волнение потрясло ее и могло уже само по себе лишить жизни. Рана предотвратила прилив крови к мозгу, но очень ослабила больную, погрузив ее в сон.
— Сон? — повторил Ришелье. — Что еще за сон?
— Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия не полная, потому что дыхание ощутимо, но этот сон настолько крепок, что, повторяю, больная ничего не ощущает.
— Боже мой! — воскликнула мадемуазель Кинон, сложив руки на груди.
— Долгий сон дает телу полное спокойствие, исключает нервное напряжение и является счастливым обстоятельством. Все зависит от момента пробуждения. Если при пробуждении не наступит немедленная смерть, больная будет спасена.
— А как вы считаете, каким будет пробуждение, доктор?
— Не знаю.
— Итак, я не смогу ни сам говорить с ней, ни заставить ее говорить?
— Не сможете, месье.
— Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.
— Охотно! — кивнул Ришелье.
— Если девушка умрет, не дав никаких сведений об этом гнусном преступлении, это будет скверно, — сказал де Марвиль.
— Без сомнения. И так вполне может случиться.
— Но расследование надо провести. Вы мне рассказали все, что знаете? — обратился он к герцогу.
— Решительно все, — ответил Ришелье. — Моя память мне ни в чем не изменила. Вот как было дело. — И он снова повторил свой рассказ со всеми подробностями.
Фейдо, выслушав герцога, обратился к Кинон, спросив:
— Помните ли вы все, что говорил герцог?