После Пенкрофа всех нетерпеливее переносил заключение Топ. Верному псу было тесно в Гранитном дворце. Он переходил из комнаты в комнату и выражал свою скуку и недовольство жалобным рычанием и визгом.
Смит не раз замечал, что Топ, приближаясь к темному колодцу, находившемуся в сообщении с морем и выходившему отверстием в кладовую, начинал как-то странно рычать и подолгу вертелся около доски, прикрывавшей это отверстие. Иногда он даже старался просунуть лапы под задвижку, как бы желая ее приподнять. Часто он царапал ее и выл с выражением гнева и тревоги.
Что так притягивало верную собаку к этой пропасти? Колодец доходил до моря, в этом не было ни малейшего сомнения. Но не разветвлялся ли он? Не находился ли он в сообщении с другими пещерами? Не являлось ли сюда время от времени какое-нибудь морское чудовище?
Инженер не знал, что думать, и досадовал на себя за странные предположения, которые у него против воли зарождались в уме.
Но как объяснить упорное рычание и царапанье Топа? Почему умная, чуткая собака каждый раз бросается к этой пропасти, если там никого нет?
«Чрезвычайно загадочно!» — думал инженер, и, хотя он не желал признаваться себе в малодушии, поведение собаки немало его беспокоило.
Смит, впрочем, никому не сказал о своих наблюдениях, кроме Спилетта, находя излишним тревожить товарищей какими-либо странными явлениями, которые, может быть, объяснятся со временем весьма просто.
Наконец холода прекратились. Были еще дожди, вьюги, метели, но все это длилось недолго. Лед вскрылся, снег растаял; морской берег, берега реки Милосердия, плато и лес — все зазеленело. Появилась возможность совершать не только близкие прогулки, но и довольно далекие экскурсии.
Возвращение весны несказанно обрадовало обитателей Гранитного дворца. Они почти все время проводили на воздухе и возвращались домой только обедать и ночевать.
Во второй половине сентября колонисты много охотились, что снова навело Пенкрофа на мысль о необходимости ружей, которые, по его словам, давно обещал ему Смит.
Смит, зная, что без помощи специальных инструментов ему почти невозможно сделать сколько-нибудь стоящее ружье, отговаривался, как умел, и откладывал это дело на будущее время.
Он, впрочем, замечал Пенкрофу, что Герберт и Спилетт наловчились стрелять из лука, что под их стрелами падают агути, кенгуру, водосвинки, голуби, дрофы, дикие утки, бекасы — одним словом, всевозможная дичь — и что, следственно, можно еще погодить с изготовлением ружей.
Но упрямый моряк не слушал никаких резонов и, по-видимому, не намерен был оставить в покое инженера, пока тот не исполнит его желания.
К тому же и Спилетт поддерживал Пенкрофа.
— Если на острове водятся хищные звери, в чем почти нельзя сомневаться, — говорил он, — то надо скорее их истребить. Иначе дорого поплатимся за беззаботность…
Что касается Смита, то его в это время занимал больше вопрос об одежде.
Платье колонистов продержалось зиму, но оно не могло уцелеть до следующей зимы. Необходимо было во что бы то ни стало раздобыть или звериных шкур, или звериных мехов, или шерсти жвачных животных.
Муфлоны, или степные бараны, водились на острове, и Смит задумал развести целое стадо. Он решил построить в то же время рядом со скотным двором и птичник для прирученных птиц. Одним словом, он решил весной устроить на острове нечто вроде фермы.
Для этого необходимо было обследовать весь остров и проникнуть в доселе неизвестную его часть, то есть в высокие леса, простиравшиеся по правому берегу реки Милосердия, начиная с ее устья до оконечности полуострова Извилистого, и по всему западному побережью.
Но для такой экспедиции надо было подождать, когда погода совершенно установится; все это очень хорошо понимали и нетерпеливо поглядывали на небо.
Случилось происшествие, которое еще более возбудило желание обследовать поскорее остров.
24 октября Пенкроф отправился посмотреть, не попалась ли какая добыча в западни. К величайшему удовольствию достопочтенного моряка, в одной ловушке он нашел трех пекари — самку и детенышей.
Пенкроф возвратился в Гранитный дворец в наилучшем расположении духа и, по обыкновению, тотчас же похвастался товарищам своей удачей.
— Сегодня мы зададим пир горой, господин Сайрес! — воскликнул он. — Вас, господин Спилетт, я тоже угощу…
— Очень рад, но чем же вы угостите?
— Поросеночком, господин Спилетт!
— А, поросеночком! Глядя на вас, я вообразил, что вы принесли по крайней мере куропатку с трюфелями.
— Уж больно вы разборчивы, господин журналист, — отвечал Пенкроф, любивший получать должную хвалу за свои подвиги. — А кабы вы увидали такую дичинку, когда нас выбросило на этот остров, так вы бы от радости запрыгали!
— Правда, правда, Пенкроф! Человек никогда не может быть ни доволен, ни совершенен!
— Видно, что так. Ну, Наб, гляди ж отличись! Посмотрите-ка, этим пекари всего месяца три! Мясцо у них нежное, как у перепелок! Поворачивайся, Наб! Я сам пойду за тобой присмотрю…
С этими словами Пенкроф последовал за негром и углубился в таинства кухонной стряпни.
Обед действительно приготовили великолепный. На стол подали маленьких пекари, суп из кенгуру, копченую ветчину, кедровые орехи, напиток из драцены, чай Освего — одним словом, все, что нашлось лучшего.
Но первое место занимало блюдо тушеных пекари.
В пять часов колонисты сели обедать в столовой Гранитного дворца. Суп из кенгуру дымился на столе. Все нашли его отличным.
После супа принялись за тушеных пекари, которых Пенкроф непременно желал разрезать собственными руками.
— Попробуйте-ка! — говорил моряк, заваливая каждую подставляемую тарелку огромными порциями. — Попробуйте-ка!
Пекари действительно оказались превосходного вкуса, и все единогласно выразили свое удовольствие.
— То-то же! — самодовольно отвечал моряк, истребляя кусок за куском. Вдруг у него вырвалось восклицание: — Черт возьми!
— Что такое, Пенкроф? — спросил Смит.
— А то, что я, кажись, сломал себе зуб!
— Сломали зуб? — сказал Спилетт. — Что это значит? Уж не начинены ли ваши пекари камешками или булыжником?
— Надо полагать, что так, — отвечал Пенкроф, вытаскивая изо рта маленький шарик, который чуть не стоил ему коренного зуба.
То был вовсе не камешек и не булыжник…
То была дробинка!
Часть вторая. Покинутый
I. Исчезнувшая черепаха
Прошло ровно семь месяцев с того дня, когда пассажиры воздушного шара были выброшены на остров Линкольна. Как ни тщательно осматривали они остров, они не встретили ни единого человеческого существа. Хотя бы одна струйка дыма выдала присутствие человека на острове, хотя бы какой-нибудь след работы человеческих рук показал, что сюда в былые или недавние времена заходил человек! Остров не только казался необитаемым в данное время, но по всем признакам никогда и не был обитаем.
Но все эти основательные заключения рушились при виде дробинки, найденной в мясе пекари…
Дробинка, нет сомнения, вылетела из огнестрельного оружия, а кто же, кроме человека, мог владеть таким оружием?
Когда Пенкроф положил на стол дробинку, все с глубоким изумлением начали ее осматривать; у всех зароились тысячи мыслей, явились тысячи предположений…
Смит взял дробинку, повертел ее во все стороны, подавил пальцами и спросил Пенкрофа:
— Можно ли утверждать наверняка, что свинке, раненной этой дробинкой, было не более трех месяцев?
— Никак не более, — отвечал Пенкроф. — Это был еще сосунок! Когда я нашел его во рву, он преусердно сосал мать.
— Если вы не ошибаетесь, то ясно, что на острове сделан был выстрел всего каких-нибудь три месяца тому назад… — сказал инженер.
— Вот диво-то! — вздохнул Наб.
— Из этого мы можем с достоверностью заключить, — продолжал Смит, — или остров еще до нашего на нем поселения был обитаем, или к его берегам пристали какие-то люди не больше трех месяцев тому назад. Явились эти люди по доброй воле или по неволе? Умышленно или случайно? Этого мы не можем разъяснить в данную минуту. Что за люди? Европейцы они или малайцы? Друзья или враги? Неизвестно. Находятся ли они на острове или уже его покинули, мы тоже не знаем… Разрешение этих вопросов для нас очень важно… Так важно, что, по моему мнению, оставаться долее в неизвестности и сомнении невозможно…
— На острове нет никого, кроме нас! — воскликнул Пенкроф, вставая из-за стола. — Я готов головой поручиться! Откуда тут возьмутся жители? Где ж бы они до сих пор прятались? Остров-то ведь не бог весть как велик, и кабы он был обитаемый, мы бы уж давным-давно встретили кого-нибудь… Попался бы хоть какой-нибудь колышек, какая-нибудь тропинка!
— Да, да, твоя правда, Пенкроф, — сказал Герберт, — мы ходили много и далеко, могли бы встретить кого-нибудь… Куда же, в самом деле, могли попрятаться жители? И зачем им от нас прятаться? Это невероятно!
— Но еще более невероятно, чтобы пекари родился с дробинкой в мясе! — заметил Спилетт.
— А может, эта дробинка застряла давно у Пенкрофа в зубах? — сказал Наб.
— Ну ты и голова! — отвечал Пенкроф. — Эка придумал! Как же это я носил бы целых пять или шесть месяцев дробину в зубах? Где бы она застряла? — прибавил моряк, широко раскрывая рот и показывая тридцать два превосходных, крепких и белых зуба. — Ты приглядись хорошенько! Коли найдешь хоть один щербатый зуб, хоть крохотную дырочку, я позволю вырвать у меня весь передний ряд!
— Предположение Наба действительно не годится, — сказал Смит, который, невзирая на все свои заботы и беспокойства, не мог не улыбнуться.
— Решительно не годится! — подтвердил Спилетт.
— Я более не сомневаюсь, — продолжал Смит, — что три месяца тому назад, никак не больше, на острове Линкольна был сделан выстрел. Но я, по некоторым соображениям, заключаю, что люди, вышедшие на его берег, явились сюда очень недавно… Весьма может быть, что они недолго здесь и пробыли, иначе мы бы их заметили с высоты горы Франклина…