— Теперь, — сказал Спилетт, — так как, кроме секстанта, у нас есть и атлас, мы посмотрим точное место острова Линкольна.
Развернули карту Тихого океана. Смит, с циркулем в руке, приготовился к определению положения острова, но вдруг воскликнул:
— В этой части Тихого океана есть остров!
— Остров? — крикнул Пенкроф.
— Разумеется, наш остров? — спросил Спилетт.
— Нет, не наш, — ответил Смит. — Этот остров находится на сто пятьдесят третьем градусе долготы и тридцать седьмом градусе одиннадцати минутах широты; значит, он на два с половиной градуса дальше к западу и двумя градусами южнее острова Линкольна.
— Какой же это остров? — спросил Герберт.
— Остров Табор.
— Большой?
— Нет, островок, затерянный в Тихом океане и который, вероятно, редко кто посещал.
— Ну, мы побываем на нем, — сказал Пенкроф.
— Мы?
— Да. Мы построим палубное судно, и я берусь быть командиром. Далеко этот остров?
— Около ста пятидесяти миль к северо-востоку.
— Сто пятьдесят миль! — сказал Пенкроф. — При хорошем ветре это сорок восемь часов.
— Зачем мы поедем туда? — спросил Спилетт.
— Неизвестно. Надо посмотреть!
Решено было построить судно и предпринять путешествие в октябре, то есть с наступлением лета.
X. Постройка бота
Когда Пенкроф что-нибудь задумывал, он и сам не был покоен, и никому не давал покоя до тех пор, пока его замысел не был исполнен. Моряку хотелось посетить остров Табор, и он немедля принялся за работу.
Вот план, составленный Смитом и одобренный Пенкрофом.
Судно должно было иметь тридцать пять футов длины по килю, девять футов наибольшей ширины и не должно было сидеть в воде более шести футов, чего было достаточно для устранения дрейфа. Во всю длину его должна была идти палуба с двумя люками, которые вели в две каюты, разделенные между собой перегородкой; судно предполагалось вооружить ботиком, то есть косым большим парусом (гротом), фок-стакселем, брифоком, топселем, кливером, — парусность весьма удобная, с которой легко было справиться в случае шквала или держаться близко к ветру. Наконец, кузов судна по плану должен быть с гладкой обшивкой, то есть обшивные доски приставлялись краями, а не находили одна на другую.
Какое дерево взять? Вяз или пихту, которые в изобилии росли на острове?
Вопрос был решен в пользу пихты — дерева, способного раскалываться, но весьма легкого в обработке и мало портящегося в воде, как и вяз.
Смит и Пенкроф согласились одни работать над постройкой судна, так как свободного времени было довольно, потому что лучшая пора для плавания должна была наступить не ранее как через шесть месяцев. Спилетт и Герберт должны были охотиться, а Наб и Юп, его помощник, — оставаться дома и смотреть за хозяйством.
Тотчас деревья для постройки были выбраны, срублены, распилены вдоль. Восемь дней спустя в углублении, существовавшем между «Трубами» и гранитной стеной, были установлены стапель-блоки, и уже был готов киль длиной тридцать пять футов.
Смит и в этом новом деле ничего не делал наугад. В морских постройках он был почти такой же знаток, как и во всем другом. Он прежде всего составил чертежи и приготовил, какие были нужны, лекала. Впрочем, ему много помогал Пенкроф, работавший несколько лет на верфи в Бруклине и знавший практически корабельное дело.
Пенкроф, само собой разумеется, с жаром ухватился за это новое предприятие и ни на минуту не покидал работ.
Одно обстоятельство отвлекло его от занятий на верфи, но и то только на один день, — это вторая уборка пшеницы 15 апреля. Она удалась не хуже первой.
— Пять мер! — воскликнул Пенкроф.
— Пять мер, — ответил Смит, — по сто тридцать тысяч зерен, это составит шестьсот пятьдесят тысяч зерен.
— Отлично! — сказал Пенкроф. — На этот раз мы всё посеем. Впрочем, оставим, пожалуй, немножко про запас…
— Да, Пенкроф, и если следующая жатва будет такая же, то будет четыре тысячи мер.
— И мы будем есть хлеб?
— Да, будем.
— Но ведь для этого надо построить мельницу?
— И мельницу построим.
Спилетт и Герберт заходили довольно далеко в неизведанные еще части леса Дальнего Запада, причем заряжали ружья пулями на случай какой-либо опасной встречи. Там были непроходимые чащи великолепных деревьев, росших почти сплошной стеной, словно им не было простора. Исследование этих мест было крайне трудным, и Спилетт всегда брал с собой компас, потому что солнечные лучи едва пробивались сквозь густую листву и заблудиться было весьма легко.
В один из таких походов Спилетт сделал драгоценное открытие.
Спилетта поразил запах каких-то растений, на которых находились кисти цветков и весьма маленькие семена. Спилетт сорвал один или два стебля и, подойдя к своему спутнику, сказал:
— Посмотри, Герберт, что это такое?
— Где вы нашли это растение?
— Там, на прогалине, его много.
— Ну, господин Спилетт, поздравляю вас! Эта находка дает вам все права на признательность Пенкрофа.
— Как, это табак?
— Да, табак!
— Ах, милейший Пенкроф! Как он будет рад! Да ему одному всего не выкурить, черт возьми! Здесь хватит и на нашу долю!
— У меня появилась отличная мысль, — сказал Герберт. — Мы не скажем ни слова Пенкрофу о находке, высушим как следует эти листья и в один прекрасный день предложим ему набитую трубку!
— Превосходно, Герберт! С этого дня нашему достойному товарищу больше нечего будет желать!
Они набрали порядочный запас табачных листьев и украдкой пронесли их во дворец — с такими предосторожностями, как будто Пенкроф был таможенным инспектором.
Смит и Наб были посвящены в тайну, но Пенкроф ничего не подозревал в продолжение двух месяцев, которые понадобились, чтобы высушить эти тонкие листья, искрошить их и довести до нужного состояния на горячих камнях.
Как ни приятна была Пенкрофу работа на верфи, однако он еще раз поневоле приостановил ее 1 мая — по случаю охоты, в которой должны были принять участие все колонисты.
Уже несколько дней в море, в двух или трех милях от берега, был замечен огромный кит.
— Вот бы нам захватить такую штуку! — воскликнул Пенкроф. — Кабы подходящая шлюпка да ловкий гарпун, я бы сейчас его захватил.
— Как бы мне хотелось поглядеть, Пенкроф, как вы владеете гарпуном! — сказал Спилетт. — Это должно быть любопытно.
— Весьма любопытно, но и небезопасно, — сказал Смит. — Во всяком случае, у нас нет средств поймать кита, поэтому и заниматься им теперь, по-моему, совершенно бесполезно.
— Меня одно удивляет, — сказал Спилетт, — каким образом кит забрался сюда?
— Почему удивляет, господин Спилетт? — ответил Герберт. — Мы находимся именно в той части Тихого океана, которую английские и американские китоловы называют Китовым полем (Whale-Field), потому что между Новой Зеландией и Южной Америкой китов очень много.
— Совершенно верно, — добавил Пенкроф, — меня, напротив, удивляет, как это мы еще до сих пор не заметили ни одного. Ну да что ж попусту толковать об этом! Мы не можем подойти к киту, значит лучше и не рассуждать про него, не надрывать своего сердца…
И с этими словами Пенкроф снова вернулся к своим занятиям, испуская глубокие вздохи сожаления. Всякий моряк — более или менее китолов, и если удовольствие рыбной ловли прямо зависит от размеров пойманного животного, то можно себе представить, что испытывает китолов в присутствии громадного кита!
Между тем замеченный кит, по-видимому, не хотел уходить от острова.
— Экая громадная тварь! — говорил Спилетт. — Смотри, Герберт, он двигается словно скачками, и как быстро! Любопытно, сколько миль в час?
— Миль двенадцать, а иногда и больше.
— Великолепный кит!
— Да, — отвечал со вздохом Герберт, — но нам его не поймать…
Несколько раз кит так близко подплывал к островку Спасения, что его можно было хорошо рассмотреть. То был настоящий южный кит, почти совершенно черный; голова у него была меньше и морда острее, чем у северных китов.
Нередко можно было видеть, как он выбрасывал из дыхала на довольно большую высоту струю пара или воды (как это ни странно, натуралисты и китоловы еще никак не могут сговориться по этому поводу). Воздух вылетает из дыхала или вода? Обыкновенно полагают, что это струя пара, быстро сгущающегося при соприкосновении с холодным воздухом и затем падающего в виде мелких дождевых капель.
Присутствие кита сильно занимало колонистов. Пенкроф был особенно раздражен и рассеянно продолжал свои работы на верфи. Наконец кончилось тем, что он стал просто тосковать и даже немножко капризничать, как ребенок, которому показывают и не дают игрушку. Ночью он даже бредил китом.
— Эх, кабы моя лодка могла держаться на море! — вздыхал он.
— Что ж тогда? — спрашивал Герберт. — Неужто ты бы решился атаковать его на лодке?
— Отчего же нет?
— Да помилуй, ведь это безумие!
— Уж не учи! Уж не учи!
— Какой ты стал сердитый, Пенкроф!
— Нет, голубчик, я не сердитый, — отвечал, сконфузившись, достойный моряк, — а мне, видишь, обидно, что такое чудище плавает, словно дразнит, а подойти к нему нельзя!
Но то, чего колонисты не могли сами сделать, устроилось совершенно случайно. 3 мая Наб, стороживший у кухонного окна, криками возвестил, что кит сел на мель близ берега.
Все пустились бежать к месту «крушения» кита. Колонисты, с кирками и железными рогатинами в руках, перебежали через мост, спустились на правый берег реки, повернули ко взморью и менее чем за двадцать минут очутились около кита, над которым уже кружили целые стаи птиц.
— Ай какое чудище! — воскликнул Наб.
— Вот он! Вот он! — говорил Пенкроф, не спуская глаз с «чудища».
— Какой гигант! — сказал Герберт. — Это замечательный образчик южного кита. Он имеет в длину футов восемьдесят и должен весить по крайней мере полтораста тысяч фунтов!
Между тем чудовище, севшее на мель, не двигалось и, по-видимому, вовсе не желало погрузиться в волны до наступления отлива.