Действительно, орангутанг тоже выказывал признаки тревоги, и, странная вещь, оба животных, казалось, были скорее обеспокоены, чем раздражены.
— Очевидно, — сказал Спилетт, — что колодец находится в непосредственном сообщении с морем, и какое-нибудь морское животное время от времени выныривает на поверхность подышать чистым воздухом.
— Разумеется, — ответил Пенкроф, — другого объяснения никак и не придумаешь… Ну замолчи, Топ! — прибавил он, прикрикнув на собаку. — А ты, Юп, отправляйся в свою комнату!
Обезьяна и собака умолкли. Юп отправился спать, но Топ остался в зале и в течение всего вечера не переставал глухо рычать.
Колонисты больше не заводили речи о непонятной тревоге Топа, однако Смит заметно помрачнел.
В течение остальных дней июля то шли дожди, то наступали холода. Температура не падала настолько, как в прошлую зиму, и июльские морозы не достигали прошлогодних тринадцати градусов. Зато гораздо чаще случались бури и порывистые шквалы. Море так высоко поднималось, что несколько раз заливало «Трубы». Это заставляло предполагать, что высота прилива зависит от какого-нибудь подводного волнения: чудовищные волны вздымались, как горы.
В подобные бури было трудно и даже опасно отправляться по дорогам острова, так как страшными порывами ветра часто валило деревья. Тем не менее колонисты не пропускали ни одной недели, не посетив скотного двора. По счастью, скотный двор, отлично защищенный горой Франклина, не мог особенно пострадать от свирепого урагана; деревья, навесы и изгородь — все уцелело. Зато птичий двор на плато Дальнего Вида, находившийся как раз на восточном ветру, потерпел значительные повреждения. С голубятни два раза срывало крышу, изгородь повалилась. Все это надо было перестроить, и попрочнее, ибо теперь стало ясно, что предстоят суровые испытания.
— Надо все скорее поправить! — сказал Герберт.
— Не поправить, а соорудить новую, прочнее, — возразил Пенкроф.
— Да, — сказал Смит, — по всему видно, что наш Линкольн находится в самых бурных областях Тихого океана. Он, по-видимому, представляет центральный пункт обширных циклонов, которые хлещут, подобно хлысту, подгоняющему вертящийся волчок. Только в настоящем случае волчок стоит неподвижно, а вертится хлыст!
В течение первой недели августа шквалы утихли, но температура понизилась до минус двадцати двух градусов. Небо обрело спокойствие, которое, как еще недавно казалось, утратило навсегда.
3 августа была проведена экспедиция к Утиному болоту. Охотников соблазняла дичь, расположившаяся в этих местах на зиму. Дикие утки, бекасы, чирки так и кишели там. Смит, под предлогом какой-то работы, остался в Гранитном дворце.
Лишь только охотники перешли мост через реку Милосердия, Смит поднял его и вернулся в Гранитный дворец с мыслью непременно привести в исполнение давно задуманный план. Инженер решил самым тщательным образом обследовать внутренность колодца.
Почему Топ так часто кружится около его отверстия? Почему он так странно лает всякий раз, когда какое-то беспокойство тянет его к этому колодцу? Почему Юп тоже выказывает тревогу? Нет ли в этом колодце, кроме вертикального отверстия, идущего к морю, боковых ходов в другие части острова?
Спуститься на дно колодца было легко, воспользовавшись веревочной лестницей, которая лежала без применения со времени устройства подъемника. Смит притащил лестницу, взял зажженный фонарь, револьвер и, заткнув за пояс охотничий нож, начал спускаться по ступенькам.
Стенки всюду были сплошные, но местами попадались скалистые выступы; по ним можно было подниматься до верха отверстия колодца.
Смит принял это к сведению, но, осматривая самым добросовестным образом при свете фонаря выступы, он не нашел ни малейшего следа, никакого излома, который навел бы на мысль, что они когда-нибудь служили ступеньками.
Смит спустился глубже, освещая каждую точку стенки колодца.
Нигде он не заметил ничего подозрительного.
Когда Смит дошел до последней ступеньки, он почувствовал водную поверхность, которая в это время была совершенно спокойна.
Стена, по которой Смит ударял рукояткой ножа, издавала глухой звук. Это был плотный гранит, в котором никакое живое существо не могло проложить себе дорогу. Чтобы достигнуть дна колодца и затем подняться к отверстию, необходимо было пройти через канал, всегда наполненный водой, которым колодец сообщался с морем, а это было доступно только морским животным.
Смит поднялся наверх, вытащил лестницу, прикрыл отверстие колодца и, погруженный в думы, вернулся в большой зал, повторяя:
— Я ничего не видел, а между тем там что-то есть!
XII. Послание
Охотники в тот же вечер вернулись, буквально навьюченные дичью: они принесли все, что могут поднять четыре человека. У Топа на шею были надеты четки из уток-шилохвосток, а Юп был увешан связками бекасов.
— Вот, господин Сайрес, — крикнул Наб, — вот как мы распорядились сегодняшним днем! Видите, какой запас? Тут консервам и паштетам и конца не будет! Только кто-нибудь из вас, господа, должен мне помочь. Я на тебя рассчитываю, Пенкроф.
— Не могу. Мне надо приняться за оснастку бота. Ты лучше бы оставил меня в покое.
— А вы, господин Герберт?
— Мне надо завтра сходить на скотный двор…
— Значит, вы, господин Спилетт, поможете?
— Я к твоим услугам, Наб. Только предупреждаю: если ты откроешь мне тайны своей стряпни, я их опубликую!
— Как вам будет угодно, — ответил Наб.
Смит сообщил Спилетту о результатах проведенного накануне исследования, и Спилетт согласился с мнением инженера, что хотя в колодце ничего не найдено, однако тут кроется какой-то секрет, который пока нельзя разгадать.
Холода стояли еще неделю, и колонисты выходили только для наблюдения за птичьим двором. Ученые гастрономические манипуляции Наба и Спилетта распространяли по всему жилищу запах всевозможных печеностей и жаркого.
Так как на дворе стоял сильный мороз и дичь могла хорошо сохраниться, то дикие утки были съедены в свежем виде, причем колонисты единогласно решили, что они вкуснее всякой другой дичи.
В течение этой недели Пенкроф с помощью Герберта, который искусно владел парусной иглой, так усердно работал, что паруса были совсем окончены. В пеньковых снастях недостатка не было, так как оставшиеся канаты и веревки были сделаны из превосходного троса. Паруса были обшиты прочным ликтросом, и осталось еще довольно материала для фалов, шкотов, вантов и прочего. Что касается блоков, то их выточил Смит на токарном станке.
Пенкроф сшил также флаг из полотен синего, красного и белого цветов; цвета эти он получил с помощью некоторых красильных растений. К тридцати семи звездам, сверкающим на флагах американских яхт, Пенкроф прибавил тридцать восьмую — звезду «штата Линкольн», так как он считал свой остров уже присоединенным к великой республике.
— Кто ж его присоединил? — спросил, улыбаясь, Герберт.
— Я присоединил! — ответил моряк. — Сердце мое присоединило.
В ожидании, пока строительство судна будет завершено, колонисты водрузили этот флаг в среднем окне Гранитного дворца и приветствовали его троекратным «ура».
Между тем сезон холодов подходил к концу, и эта вторая зима, казалось, прошла совсем благополучно, как вдруг около четырех часов утра их разбудил сильный лай Топа.
— Что такое? — спросил Смит.
Все кинулись к окнам.
Перед их глазами слабо белело снежное пространство. В ночном мраке слышался какой-то странный не то визг, не то вой.
Очевидно, на плато прорвались какие-то звери.
— Что это за звери? — крикнул Пенкроф. — Каким образом они сюда пробрались?
— Они прошли через мостик, — ответил Смит, — а мостик кто-нибудь забыл поднять…
— Да-да, правда, — сказал Спилетт, — я теперь вспоминаю, что не поднял его…
— Ну отличились же вы, господин Спилетт! — крикнул Пенкроф. — Экая беда!
— Что сделано, то сделано, и уж не воротишь, — сказал Смит. — Подумаем лучше о том, что сейчас делать…
— Но что это за звери? — еще раз спросил Пенкроф, когда вой, визг и лай сделались громче. — Они лают, как собаки!
Этот лай заставил Герберта вздрогнуть; он вспомнил, что такой лай он уже слышал в свое первое посещение истоков Красного ручья.
— Это дикие американские собаки, они же лисы! — сказал он.
— Вперед! — крикнул моряк.
Вооружившись топорами, ружьями и револьверами, все бросились в корзину подъемника и спустились на песчаный берег.
Дикие собаки, когда они собираются большими стаями и мучимы голодом, весьма опасные животные. Тем не менее колонисты не побоялись кинуться в стаю, и первые выстрелы из револьверов, сверкнувшие в ночной темноте подобно молнии, заставили отступить нападавших зверей.
Прежде всего необходимо было помешать этим грабителям подняться до плато Дальнего Вида, потому что тогда они напали бы на плантации и птичий двор, где могли произвести страшные, быть может ничем не восполнимые опустошения, особенно на засеянной ниве. Но так как набег на плато звери могли произвести только через левый берег реки Милосердия, то надо было поскорее загородить узкий проход, находившийся между рекой и гранитной стеной.
Это все сразу сообразили и успели быстро перекрыть дорогу. Топ с широко открытой пастью стоял впереди колонистов, а за ним следовал Юп, вооруженный сучковатой дубиной, которой он потрясал, как палицей.
Ночь была чрезвычайно темная. Только при блеске выстрелов колонисты замечали нападавших, которых, вероятно, было не менее сотни; глаза их сверкали в темноте, как горящие свечи.
— Надо постараться, чтобы они здесь не прошли! — крикнул Пенкроф.
— Не пройдут! — ответил Смит.
Колонисты геройски защищали занятую позицию. Последние ряды диких собак напирали на первые, и в проходе завязалась жестокая схватка. Поминутно раздавались выстрелы из револьверов, и при свете выстрелов сверкали топоры. Уже много собачьих трупов лежало на земле, но стая собак, по-видимому, не только не уменьшалась, а, напротив, казалось, беспрестанно увеличивалась от нового наплыва со стороны мостика.