Пенкроф держался в море в трех или четырех милях от берега, на траверзе бухты Воздушного Шара. Отсюда перед глазами колонистов открывался остров со всеми очертаниями побережья, начиная от мыса Коготь до Змеиного мыса.
— Как хорош вид отсюда! — сказал Герберт. — Посмотрите, господин Спилетт, на леса, как хвойные резко очерчиваются на молодой листве других деревьев… А гора Франклина! Видите, на вершине белые снежные пятна? О, как хорош наш остров!
— Да, наш островок ничего себе… — ответил Пенкроф. — Знаете, я люблю его, как любил когда-то свою бедную мать! Он такой же добрый… Он принял нас несчастными и нищими и всем наделил! Чего теперь не хватает его пятерым детям, которые словно с неба на него свалились?
— Всего вдоволь, Пенкроф; всего вдоволь, капитан, — ответил Наб.
И оба приятеля разразились страшным троекратным «ура» в честь своего острова.
В это время Спилетт, прислонившись к мачте, набрасывал в блокноте открывшуюся панораму.
Смит безмолвно глядел на остров.
— Ну, господин Сайрес, что вы скажете о нашем ботике? — спросил Пенкроф.
— Что ж, он построен недурно.
— А что вы думаете насчет дальнего плавания?
— Какого плавания?
— На остров Табор, например?
— Друг мой, — ответил Смит, — я думаю, что в крайнем случае можно, не колеблясь, отважиться выйти в море на «Благополучном» даже и в дальнее плавание; но, вы это знаете, мне бы не хотелось, чтобы вы отправились на остров Табор. Я в этом не вижу никакой пользы.
— Всегда приятно познакомиться со своими соседями, господин Смит, — ответил Пенкроф, упорно стоявший на своем. — Остров Табор — наш сосед, и заметьте, наш единственный сосед! Учтивость требует, чтобы мы побывали на нем, по крайней мере нанесли бы хоть один визит!
— Черт возьми! — сказал Спилетт. — Приятель наш Пенкроф решил всех превзойти в учтивости!
Моряку было немножко досадно: ему не хотелось огорчать Смита, и в то же время он желал во что бы то ни стало посетить остров Табор.
— Подумайте, Пенкроф, еще и о том, — продолжал Смит, — что вы не можете один отправиться.
— Мне будет достаточно одного компаньона.
— Значит, из пяти колонистов вы хотите лишить колонию двух?
— Из шести! А Юп?
— Из семи! — прибавил Наб. — Топ тоже идет в счет!
— Я уверен, что тут нет никакого риска, — продолжал Пенкроф.
— Может быть; но, я повторяю вам, отважиться на такое путешествие — значит без всякой нужды подвергнуть себя опасности!
Упрямый моряк ничего не ответил.
Продержавшись некоторое время в море, ботик двинулся к берегу, направляясь к бухте Воздушного Шара. Необходимо было осмотреть узкие проходы между песчаными отмелями и рифами, чтобы в случае нужды поставить бакены, так как бухта должна была служить гаванью для бота.
До берега оставалось не более полумили, и надо было лавировать, чтобы при встречном ветре добраться до места.
Ботик двигался довольно тихо, потому что береговой ветер, отчасти задерживаемый высоким берегом, слабо надувал паруса.
Герберт, стоявший на носу и указывавший путь, по которому надо было следовать в проходах, вдруг воскликнул:
— К ветру, Пенкроф! Держи круче!
— Что такое? Камень?
— Нет… погоди, — сказал Герберт. — Не вижу хорошенько… еще к ветру… хорошо… так держи!..
Герберт растянулся вдоль борта, быстро опустил руку в воду и, поднимаясь, воскликнул:
— Бутылка!
Герберт держал в руке закупоренную бутылку!
Смит схватил бутылку. Не произнеся ни единого слова, он вытащил пробку и вынул отсыревший кусок бумаги, на котором было написано:
«Потерпевший крушение… Остров Табор: 153° вост. долг. — 37° 11ʹ юж. шир.».
XIII. Остров Табор
— Потерпевший крушение! — воскликнул Пенкроф. — Человек в нескольких сотнях миль от нас, на острове Табор! А, господин Сайрес, теперь вы не станете противиться моему путешествию!
— Нет, Пенкроф, и вы отправитесь как можно скорее.
— Завтра?
— Да, завтра.
Смит держал в руке бумагу. Он несколько минут смотрел на нее, потом сказал:
— Из этого документа, друзья мои, из самой формы, в которой он составлен, следует заключить, во-первых, что потерпевший крушение у острова Табор — человек, довольно сведущий в морском деле, потому что он дает широту и долготу острова; во-вторых, это англичанин или американец, так как документ написан по-английски.
— Это вполне логичные заключения, — ответил Спилетт. — Этот несчастный человек, кто бы он ни был, все же везучий, ведь Пенкрофу пришла мысль построить ботик и испробовать его именно сегодня, потому что, отправься мы на это испытание днем позже, выловленная Гербертом бутылка могла бы разбиться на каменных рифах.
— В самом деле, — сказал Герберт, — какая счастливая случайность, что «Благополучный» проходил здесь именно в то время, когда бутылка еще плыла!
— И это не кажется вам странным? — спросил Смит Пенкрофа.
— По-моему, это просто удача, и ничего больше, — ответил моряк. — Разве вы видите в этом что-нибудь необычное? Бутылка откуда-нибудь да плывет, почему ж ей не заплыть в какое-нибудь другое место, а не сюда? Коли не странно заплыть в одно место, то не странно заплыть и в другое!
— Вы, может быть, и правы, Пенкроф, — ответил Смит, — однако…
— Знаете, господин Смит, — заметил Герберт, — эта бутылка недавно плавает по морю…
— Да, недавно, — добавил Спилетт, — и даже самый документ, как кажется, написан недавно. Что вы на это скажете?
— Это трудно проверить; впрочем, мы впоследствии узнаем…
Пока шел разговор, Пенкроф не оставался без дела. Он повернул на другой галс, и ботик на всех парусах быстро пошел к мысу Коготь.
Каждый из колонистов думал о потерпевшем крушение у острова Табор. Можно ли было еще спасти его?
Какое событие в жизни колонистов! Они сами были такие же несчастные, но мысль, что другой может находиться в гораздо худших условиях, заставляла их спешить на помощь ближнему.
Обогнув мыс Коготь, ботик около четырех часов стал на якорь около устья реки Милосердия.
В тот же вечер обсуждалась экспедиция на остров Табор.
Все согласились, что Пенкроф и Герберт, умевшие хорошо управлять судном, могут одни предпринять путешествие. Отправившись на следующий день, 11 октября, они могли прибыть на остров 13-го, так как при дувшем в то время попутном ветре требовалось не более сорока восьми часов для перехода полутораста миль. Положив пробыть один день на острове, три или четыре дня на обратный путь, они могли надеяться, что 17-го возвратятся домой.
Погода стояла отличная; барометр равномерно повышался; ветер, по-видимому, прочно установился в одном направлении, и все вообще благоприятствовало этим энергичным людям, которых человеколюбие побуждало покинуть свой остров и пуститься в далеко не безопасное плавание.
Решили, что Смит, Наб и Спилетт останутся в Гранитном дворце, но Спилетт, никогда не забывавший своей профессии корреспондента «Нью-Йорк геральд», объявил, что скорее отправится вплавь, чем упустит такой случай, и был назначен третьим в предстоявшее плавание.
Вечер прошел в переноске на ботик постелей, инструментов, оружия, боеприпасов, компаса и провизии дней на восемь.
На другой день в пять утра колонисты не без некоторого волнения простились. Пенкроф, поставив паруса, направил ботик к мысу Коготь, который надо было обогнуть, чтобы затем направиться на юго-запад.
Ботик находился уже в четверти мили от берега, когда его пассажиры заметили на высотах Гранитного дворца двух человек, прощально махавших им.
— Наши друзья! — крикнул Спилетт. — В первый раз за пятнадцать месяцев мы с ними разлучаемся!..
Пенкроф, Спилетт и Герберт в последний раз помахали оставшимся товарищам, и Гранитный дворец скоро исчез за высокими утесами.
Через час путешественники миновали Змеиный мыс и вышли в открытое море.
Отсюда уже невозможно было ничего различить на западном берегу, который тянулся до склонов горы Франклина, а три часа спустя весь остров Линкольна исчез за горизонтом.
Ботик держался отлично. Он легко поднимался на гребни волн и быстро двигался вперед. Пенкроф поставил верхние паруса и вел судно по заданному направлению, сверяясь с компасом.
Время от времени Герберт сменял капитана Пенкрофа и так ловко управлял судном, что моряк ни в чем не мог его упрекнуть.
Спилетт разговаривал то с одним, то с другим товарищем, а в случае нужды помогал маневрировать. Капитан Пенкроф был совершенно доволен своим экипажем.
К вечеру серпик луны, которая должна была вступить в первую четверть только 16-го числа, слегка обозначился в сумерках и скоро исчез. Ночь была совершенно темная, но звездная.
Пенкроф убрал лишние верхние паруса, не желая быть застигнутым врасплох каким-нибудь неожиданным шквалом. Быть может, подобная предосторожность была излишня в столь тихую и спокойную ночь, но Пенкроф был опытным и благоразумным моряком, и за излишнюю осторожность нельзя было его осуждать.
Спилетт ночью по большей части спал. Пенкроф и Герберт сменялись через каждые два часа. Капитан полагался на Герберта, как на самого себя, и мальчик своим хладнокровием и сообразительностью вполне оправдывал такое доверие. Пенкроф вручал ему управление судном, как шкипер своему рулевому, и Герберт не позволял ботику сходить с указанного пути.
Ночь прошла спокойно; другой день плавания, 12 октября, был так же благополучен, как и первый. Направление к юго-западу строго сохранялось и в течение всего второго дня, так что если ботик не снесло каким-либо неизвестным течением, то он должен был подойти прямо к острову Табор.
Море было совершенно пустынно. Изредка какая-нибудь большая птица, альбатрос или фрегат, проносилась на расстоянии ружейного выстрела, и Спилетт задавал себе вопрос, не тот ли это могучий почтальон, которому вручен был его последний очерк, адресованный в «Нью-Йорк геральд». Эти птицы, казалось, были единственными существами, посещавшими область Тихого океана между островами Линкольна и Табор.