ачна, потому что ею предводительствовал Айртон, или Бен Джойс, имевший постоянные сношения с беглыми каторжниками, которые то следовали за ним, то несколько его опережали, смотря по тому, как им было удобнее и выгоднее.
«Дункан», как я уже сказал, был послан в Мельбурн. Айртон старался уговорить лорда Гленарвана отправить яхту из Мельбурна на восточный берег Австралии, где каторжникам всего легче было ею завладеть. Айртон завел доверившихся ему людей в непроходимые леса и добился-таки, что лорд Гленарван согласился послать его в Мельбурн с письмом, в котором приказывал помощнику капитана немедленно плыть к восточному берегу, к бухте Туфолд; эта бухта находилась в нескольких днях перехода от того места, где остановился лорд Гленарван со своими спутниками.
Именно у бухты Туфолд Айртон назначил собраться своим сообщникам.
Лорд Гленарван уже написал письмо, но тут неожиданно открылось предательство Айртона, и тому оставалось только бежать. Айртон бежал, но сумел захватить письмо Гленарвана и через два дня был в Мельбурне.
До сих пор все благоприятствовало изменнику. Он рассчитывал привести «Дункан» в бухту Туфолд, перебить весь экипаж и спокойно начать разбойничать на Тихом океане…
Но счастье ему изменило.
Прибыв в Мельбурн, Айртон тотчас отправился на яхту и передал Тому Остину письмо Гленарвана. Помощник капитана прочел и немедленно приготовился к отплытию. Можете себе представить удивление и гнев Айртона, когда он перед отплытием узнал, что Остин ведет судно не к восточному берегу Австралии, не в бухту Туфолд, а к восточному берегу Новой Зеландии! Он попробовал было этому помешать, но Том Остин показал ему письмо за подписью лорда Гленарвана. Благодаря рассеянности француза-географа, писавшего это письмо, в нем лорд Гленарван приказывал отправляться именно к восточному берегу Новой Зеландии.
Все планы Айртона рушились. Он попробовал поднять бунт, его заперли в каюте.
Изменник был таким образом привезен к берегу Новой Зеландии.
«Дункан» крейсировал вдоль побережья до третьего марта. Айртон, не знавший ни что стало с лордом Гленарваном и другими членами экспедиции, ни какая участь постигла его сообщников, в этот день услышал из своей каюты выстрелы. Это «Дункан» приветствовал лорда Гленарвана и его спутников, которые садились на судно.
А произошло вот что.
После долгих мучений, после тысячи опасностей лорд Гленарван выбрался на восточный берег Австралии, к заливу Туфолд, надеясь найти здесь свою яхту. Яхты не было. Он телеграфировал в Мельбурн и получил следующий ответ: «Дункан» вышел в море восемнадцатого числа текущего месяца; назначение неизвестно.
Лорд Гленарван заключил, что яхта попала в руки Бена Джойса.
Невзирая на это, лорд Гленарван не считал свое дело проигранным. Он был человек бесстрашный и великодушный. Он сел на торговое судно, поплыл к западному берегу Новой Зеландии, пересек ее, держась тридцать седьмой параллели, и не нашел никаких следов капитана Гранта. Но, к великому своему удивлению, он нашел здесь «Дункан», который ожидал его уже пять недель.
Случилось это третьего марта тысяча восемьсот пятьдесят пятого года.
Айртон был призван к ответу. Лорд Гленарван хотел от него узнать что-нибудь касающееся капитана Гранта, но Айртон отказался отвечать. Тогда лорд Гленарван сказал ему, что при первой же остановке он предаст его в руки английских властей. Айртон и на это ничего не ответил.
«Дункан» вновь отправился в плавание вдоль тридцать седьмой параллели. А тем временем леди Гленарван пыталась переубедить Айртона, и наконец он обещал сказать все, что знает, если лорд Гленарван, вместо того чтобы предавать его в руки правосудия, высадит его на какой-нибудь остров Тихого океана. Лорд Гленарван согласился, ибо готов был на все, лишь бы что-нибудь узнать об участи капитана Гранта.
Тогда Айртон рассказал всю правду, и разыскивавшие капитана Гранта убедились, что Айртон ничего о нем не знал с тех пор, как его высадили на австралийский берег.
Лорд Гленарван все-таки сдержал данное слово. «Дункан» продолжал плавание и подошел к острову Табор. Здесь решено было оставить Айртона, и вот на этом клочке суши, лежащем на тридцать седьмой параллели, произошло чудо: оказалось, что там нашли приют капитан Грант и двое его матросов. Вместо них на пустынном острове должен был поселиться преступник.
Отправляя Айртона на Табор, лорд Гленарван ему сказал:
«Здесь, Айртон, вы будете удалены от всех людей. Вы не сможете бежать с этого острова. Вы будете один, но, хотя вы и недостойны памяти, о вас все-таки не забудут. Я знаю, где вы, и в свое время о вас вспомню».
«Дункан» скрылся из виду…
Это было восемнадцатого марта тысяча восемьсот пятьдесят пятого года.
Айртон остался один, но его снабдили оружием, инструментами, разными семенами. Он мог жить в хижине, которую построил для себя капитан Грант. Он мог раскаяться, как сказал лорд Гленарван.
Он раскаялся и почувствовал себя презренным и несчастным. Он говорил себе, что если когда-нибудь за ним приедут люди, то люди эти должны найти не преступника, не предателя… Как исстрадался этот отверженный! Как много работал, надеясь, что труд исправит! Как много времени проводил в молитвах, зная, что молитва переродит его!
Так жил Айртон два, три года; но его угнетало одиночество, и он не сводил глаз с горизонта, надеясь увидеть корабль и вопрошая себя, долго ли еще ему придется искупать свою вину? Он мучился, и вряд ли кому доводилось так мучиться. Ведь жизнь в одиночестве — пытка для того, чью душу терзают муки совести!
Но, очевидно, Небо еще недостаточно покарало несчастного, ибо он стал замечать, что превращается в дикаря. Он чувствовал, что начинает терять рассудок. Трудно сказать, когда это произошло — через два ли года, через четыре ли, но в конце концов изгнанник утратил всякое подобие человека — таким вы и нашли его!
Мне нечего дальше объяснять, что Айртон, или Бен Джойс, — это я!
Смит и его товарищи встали. Невозможно передать, до чего взволновал их этот горький рассказ.
— Айртон, — сказал Смит, — вы совершили большое преступление, но вы его искупили. Теперь вы снова среди людей и можете начать новую жизнь. Хотите вы быть нашим товарищем?
Айртон отступил.
— Вот вам моя рука! — сказал инженер.
Айртон схватил протянутую руку. Крупные слезы покатились из его глаз.
— Хотите жить с нами? — спросил Смит.
— Господин Смит, позвольте мне прийти в себя… Позвольте мне некоторое время пожить одному в домике!
— Как желаете, Айртон, — ответил Смит.
Айртон хотел удалиться, но Смит его остановил:
— Еще одно слово, мой друг. Если вы хотели жить в одиночестве, зачем же вы бросили в море письмо и таким образом сами указали свое убежище?
— Письмо? — переспросил Айртон. — О каком письме вы говорите?
— Я говорю о записке, которая была вложена в бутылку, найденную нами около берега нашего острова. В ней очень точно обозначено положение острова Табор.
Айртон провел рукою по лбу, как бы стараясь что-то припомнить, размышлял несколько минут и наконец сказал:
— Я никогда не писал записки и не бросал бутылки в море!
— Никогда? — воскликнул Пенкроф.
— Никогда!
Айртон поклонился и вышел.
XVIII. Телеграф
— Бедный человек! — сказал Герберт, который невольно бросился вслед Айртону и смотрел, как он спустился на землю и исчез в темноте.
— Он к нам вернется! — сказал Смит.
— Что же это значит, господин Смит?! — воскликнул Пенкроф.
— Что такое? — спросил инженер.
— Если Айртон не бросал бутылки в море, так кто ж ее бросил?
— Айртон сам бросил, а потом забыл, — сказал Наб.
— Разумеется, — сказал Герберт, — несчастный не помнил, что делал.
— Иначе нельзя этого объяснить, — сказал Смит, — и я теперь понимаю, почему Айртон мог с такой точностью определить положение острова Табор: он знал это от лорда Гленарвана и капитана Гранта.
— А я все-таки не понимаю! — сказал Пенкроф. — Значит, он кинул эту бутылку, когда еще не одичал, лет шесть или семь тому назад, и бутылка все это время плавала… Как же письмо-то не попортилось?
— Это доказывает, — ответил Смит, — что Айртон одичал гораздо позже, чем он думает.
— Надо полагать, что так, — сказал Пенкроф, — а то и не объяснишь…
— Действительно, это странно, — ответил Смит, который, казалось, не желал продолжать этот разговор.
— Сказал ли этот Айртон правду? — проговорил Пенкроф.
— Разумеется, правду, — сказал Спилетт. — Я, помню, читал в газетах всю эту историю. Имя Гленарвана мне знакомо.
— Айртон сказал правду, — прибавил инженер, — не сомневайтесь, Пенкроф: когда человек обвиняет себя в таких преступлениях, то ему незачем лгать.
На следующий день, 21 декабря, Смит и Спилетт отправились работать в «Трубы».
— Знаете, любезнейший Смит, ваше вчерашнее объяснение насчет бутылки показалось мне крайне неудовлетворительным. Невозможно предположить, чтобы этот несчастный написал записку, засмолил ее в бутылку, бросил в море и решительно ничего об этом не помнил.
— Он не писал никакой записки и не бросал никакой бутылки, любезнейший Спилетт.
— Так вы думаете…
— Я ничего не думаю, я ничего не знаю! Я довольствуюсь тем, что причисляю этот случай к числу прочих необъяснимых явлений острова Линкольна.
— Действительно, здесь совершаются непостижимые вещи, — сказал Спилетт. — Ваше спасение, ящик, выкинутый на морской берег, ворчание Топа, эта бутылка… Неужто мы никогда не разъясним этих загадок?
— Мы их разъясним, даже если мне для этого придется перевернуть весь остров!
— Может, случай нам откроет все…
— Случай, Спилетт? Я не верю случаю, как не верю никаким сверхъестественным тайнам. Все эти необъяснимые явления имеют свою причину, и причину эту я открою. А пока будем наблюдать и работать.
Наступил январь 1867 года. Летние работы проводились с большим усердием. Герберт и Спилетт, которым не раз случалось бывать у скотного двора, могли убедиться, что Айртон усердно ухаживает за вверенными ему животными. Теперь колонистам не нужно было каждые два-три дня посещать скотный двор. Но, не желая оставлять нового товарища в уединении, они ходили туда уже не по делу, а в гости.