Кроме аппарата с сильным объективом, нашлось все, что необходимо фотографу. В их распоряжении был коллодий для обработки пластинок, азотнокислое серебро, делающее пластинки светочувствительными, гипосульфит для фиксажа, хлористый аммоний, в котором вымачивается бумага для позитивов, уксуснокислый натрий и хлористое золото, в котором ее пропитывают. В ящике нашлась и бумага, уже пропитанная хлором; прежде чем наложить ее на негатив, надо было сделать только одно: окунуть на несколько минут в раствор азотнокислого серебра.
Спилетт и его помощник очень скоро сделались искусными фотографами; им особенно хорошо удались несколько пейзажей: общий вид острова, снятый с плато Дальнего Вида; гора Франклина; устье реки Милосердия, сжатое между живописными скалами; лесная прогалина и скотный двор у подножия холма; капризное очертание мыса Коготь и прочие.
Разумеется, фотографы не преминули снять портреты всех без исключения островитян.
— Это как будто оживляет остров, — говорил Пенкроф. — Теперь совсем не так пусто, как прежде, когда не было портретов.
Достойный моряк с несказанным удовольствием посматривал на свое чрезвычайно похожее изображение, в разных позах украшавшее стены Гранитного дворца, и по нескольку раз в день останавливался им полюбоваться.
Но надо признаться, что портрет Юпа удался лучше всех. Юп позировал с неописуемой серьезностью, и сходство вышло поразительное.
— Так и кажется, что он сейчас состроит тебе гримасу! — вскрикивал Пенкроф.
Если бы дядюшка Юп не был доволен подобным портретом, то его бы следовало причислить к существам, которым ничем не угодишь, но дядюшка Юп был доволен, и очень. Он созерцал свое изображение с задумчивой сентиментальной миной, в которой просвечивала малая толика тщеславия и фатовства.
В марте кончилась летняя жара. Начали выпадать дожди, но погода стояла еще теплая.
— Я ожидал, что наш март, соответствующий северному сентябрю, будет лучше, — сказал Смит.
— Отчего же он непогож? — спросил моряк.
— Не знаю; быть может, это означает раннюю и суровую зиму.
Однажды, 21 марта, колонисты подумали, что выпал первый снег. Утром Герберт, подойдя к окну, вдруг воскликнул:
— Остров покрыт снегом!
Все убедились, что не только остров, но весь морской берег словно задернут ровной белой пеленой.
— Это снег! — сказал Пенкроф.
— Или что-нибудь очень похожее на снег, — прибавил Наб.
— Но термометр показывает плюс четырнадцать градусов! — заметил Спилетт.
Смит не говорил ни слова, потому что решительно не знал, чем объяснить это явление.
— Тысячу чертей! — воскликнул Пенкроф. — Наши поля и огороды померзнут!
Моряк собирался уже спуститься из Гранитного дворца, но его предупредил дядюшка Юп, быстро усевшийся в подъемник.
Едва орангутанг успел ступить на землю, как громадная белая пелена приподнялась и в воздухе закружилось столько снежных хлопьев, что они на несколько минут совершенно затмили солнце.
— Птицы! — воскликнул Герберт.
Действительно, то были бесчисленные стаи морских птиц с ослепительно-белым оперением.
— Ну, — сказал Пенкроф, — удивили!
— Как жаль, что они так быстро улетели! — сказал Герберт. — Мы не успели ни одной подстрелить, и я не могу определить, к какому семейству пернатых они принадлежат!
Спустя несколько дней после этого происшествия, 26 марта, минуло ровно два года с тех пор, как колонисты были выброшены бурей на остров Линкольна.
XIX. Новая загадка
Прошло целых два года! Два года колонисты провели вдали от людей! Они не ведали о том, что творится в цивилизованном мире, и, попав на остров, затерянный в океане, словно очутились на крошечном астероиде Солнечной системы.
Они понятия не имели, что сейчас происходит у них на родине. Их неотступно преследовала мысль о родной стране — стране, которую раздирала Гражданская война в тот час, когда они ее покидали, — может быть, мятежники-южане до сих пор заливают ее потоками крови! Мысль эта наполняла их тревогой, и они часто беседовали о родине, не сомневаясь, однако, что правое дело северян восторжествует во славу Соединенных Штатов.
Однако за эти два года ни один корабль не прошел в виду острова, ни один парус не мелькнул на горизонте. Очевидно, остров Линкольна находился в стороне от морских путей и о нем никто не знал, о чем свидетельствовали также и карты. Иначе источники пресной воды, бесспорно, привлекли бы сюда корабли, несмотря на то что на острове и не было удобной бухты.
Вокруг расстилалось безбрежное море, которое было всегда пустынно, и колонисты знали, что никто не поможет им вернуться на родину, они могут рассчитывать только на самих себя. И все же у них была единственная возможность спастись, о ней колонисты и говорили как-то в начале апреля, собравшись в зале Гранитного дворца.
— Мне кажется, есть только одно средство покинуть остров Линкольна, — сказал Спилетт. — Это построить такой корабль, который мог бы продержаться на море несколько сотен миль. Если уж мы сделали лодку, то, мне кажется, сможем и корабль.
— И если плавали на остров Табор, так можно доплыть и до Туамоту! — прибавил Герберт.
— Разумеется, разумеется, — отвечал Пенкроф, который всегда имел первый голос, когда дело касалось морских вопросов, — не спорю, хоть известно, что плыть близко и плыть далеко — большая разница. Когда нас начало покачивать во время плавания на Табор, мы знали, что недалек берег, но пройти тысячу двести миль — совсем другое дело!
— Положим, это риск, и риск немалый, — сказал Спилетт, — но разве вы не рискнули бы?
— Я рискну когда угодно, господин Спилетт, — отвечал моряк, — и вы очень хорошо знаете, что я не такой человек, чтобы отступать…
— Помни, что у нас теперь прибавился матрос, — заметил Наб.
— Это кто? — спросил Пенкроф.
— Айртон.
— Правда, правда! — сказал Герберт.
— Если он согласится с нами отправиться! — сказал Пенкроф.
— Вы сомневаетесь, Пенкроф? — сказал Спилетт. — Что ж, вы полагаете, что, появись яхта лорда Гленарвана у острова Табор, Айртон откажется возвратиться на родину?
— Не уверяйте, я и так верю, что лорд приплывет, — отвечал Пенкроф, — и приплывет скоро, но к какому берегу он пристанет? Ведь пристанет-то он к острову Табор, а не к Линкольну!
— Это тем вероятнее, что острова Линкольна нет на географических картах, — сказал Герберт.
— Поэтому, друзья, — сказал Смит, — мы должны принять меры, чтобы приплывшие к Табору узнали, что Айртон и мы находимся на Линкольне.
— По-моему, проще всего оставить в хижине, где жил капитан Грант, а затем Айртон, записку с точными координатами нашего острова, да положить так, чтобы она бросилась в глаза Гленарвану или его спутникам, — предложил журналист.
— До чего же досадно, — воскликнул моряк, — что мы не сообразили сделать это, когда были на острове Табор!
— Нам это и в голову не могло прийти! — заметил Герберт. — Ведь мы понятия не имели о прошлом Айртона. Откуда нам было знать, что за ним обещали приехать; все стало известно только осенью, но тогда из-за ненастья нельзя было возвратиться на остров Табор.
— Да, — подтвердил Сайрес Смит, — тогда было уже поздно. Теперь придется ждать до весны.
— Но что, ежели шотландская яхта прибудет именно теперь? — спросил Пенкроф.
— Это вряд ли, — ответил инженер, — зимой лорд Гленарван не пустится в дальнее плавание. Но может статься, за те пять месяцев, что Айртон живет здесь, Гленарван уже наведался на остров Табор, если же нет, то у нас вдоволь времени, и мы не опоздаем; в октябре, когда наступит хорошая погода, отправимся на остров Табор и оставим там записку.
— Не повезло нам, — заметил Наб, — если яхта «Дункан» уже побывала в этих морях.
— Надеюсь, что нет, — отозвался Сайрес Смит, — Провидение не лишит нас возможности попасть на родину!
— Во всяком случае, — заметил журналист, — если яхта и подплывала к острову Табор, мы это заметим, когда будем там; на месте и решим, как поступать.
— Что ж, это разумно, — ответил инженер. — Итак, друзья, запасемся терпением и будем надеяться, что на яхте Гленарвана мы сможем вернуться к родным берегам; а если надежда нас обманет, тогда подумаем, как быть.
— Я только вот что скажу, — ответил моряк. — Если мы оставим остров Линкольна, так оставим его не потому, что нам тут плохо живется!
— Нет, Пенкроф, не потому, что плохо живется, — отвечал инженер, — а потому, что здесь мы оторваны от всего, что дорого человеку: от семьи, от друзей, от родины!
Приняв такое решение, колонисты больше не заводили разговор о постройке большого корабля, о дальнем плавании на север, к архипелагам, или на запад, к берегам Новой Зеландии, и приступили к повседневным делам, а именно занялись приготовлениями к третьей зимовке.
Было, впрочем, решено воспользоваться последними погожими днями и объехать на ботике вокруг острова. Они еще как следует не обследовали побережье, и у них было весьма туманное представление о его северной и западной частях, лежавших между устьем реки Водопада и мысом Челюсти, а также об узком заливе, похожем на разверстую пасть акулы.
Это был замысел Пенкрофа, и Сайрес Смит, которому хотелось осмотреть свои владения, вполне одобрил его.
Погода стояла неустойчивая, но барометр не делал резких скачков, поэтому колонисты надеялись, что атмосферные условия будут благоприятствовать плаванию. В начале апреля стрелка барометра пошла вниз, пять-шесть дней дул сильный западный ветер, а потом стрелка прибора двинулась к «ясно» и замерла на уровне 29,9 дюйма (759,45 миллиметра); колонисты сочли, что пришло время пуститься в путь.
Отъезд назначили на 16 апреля, и «Благополучный», стоявший в бухте Воздушного Шара, был снаряжен в «кругоостровное путешествие», как выражался Пенкроф.
Сайрес Смит предупредил Айртона о предполагаемой экспедиции, которая могла затянуться, и предложил принять в ней участие, но Айртон предпочел остаться дома и обещал в отсутствие хозяев наведываться в Гранитный дворец. Дядюшка Юп, который отнесся к его решению вполне благосклонно, тоже остался дома.