Люди и животные чувствовали себя отлично. Дядюшка Юп, правда, был немножко зябок, но ему сшили щегольской халат на вате; он перестал мерзнуть и опять прислуживал так же весело и бодро, как и летом.
Что это был за ловкий, усердный, неутомимый, проворный, скромный слуга! Его справедливо можно было поставить в пример всем двуногим слугам Старого и Нового Света.
— Молодец, молодец, слова нет! — говорил Пенкроф. — Но ведь коли Господь Бог дал четыре руки, так честному парню и стыдно не работать за двоих.
В продолжение семи месяцев со времени поисков около горы Франклина колонисты как будто забыли о добром гении острова, и сам добрый гений ничем о себе не напоминал. Правда, в Гранитном дворце все было благополучно и никто из его обитателей пока ни в чем не нуждался.
Смит убедился, что если когда-нибудь этот добрый гений и проникал чудесным образом в Гранитный дворец через массу гранита, то теперь ничего подобного не случалось. Топ никогда более не рычал, и дядюшка Юп не выказывал никакой тревоги. Друзья — Топа и Юпа теперь нельзя было назвать иначе — уже не вертелись беспокойно около отверстия внутреннего колодца, не лаяли и не выли, как прежде, когда этот особенный лай и вой внушили Сайресу Смиту первое подозрение и побудили его исследовать колодец.
«Неужели я никогда не разгадаю этой загадки? — думал Смит. — Неужели таинственный благодетель исчез и не возвратится? Нет, это было бы слишком обидно! Что-то говорит мне, что он еще даст о себе знать… Кто знает, что готовит нам будущее? Подождем!»
Наконец зима окончилась. Но первые весенние дни ознаменовались явлением, которое могло иметь весьма важные последствия.
7 сентября Смит, посмотрев в сторону горы Франклина, увидел, что над кратером вьется дымок.
XV. Телеграмма
Все бросили работу и долгое время безмолвно смотрели на дымящуюся вершину вулкана.
— Вулкан пробуждается! — сказал наконец Спилетт. — Уже его пары прорвали минеральный слой. Неизвестно, каких еще чудес натворит подземный огонь, но можно всего ожидать…
— То есть вы хотите сказать, что можно ожидать извержения? — спросил Смит.
— А вы какого мнения на этот счет, Смит? — Спилетт с интересом посмотрел на инженера.
— Я того мнения, Спилетт, что ожидать можно всего на свете… Впрочем, если и произойдет извержение, то я не думаю, чтобы от этого пострадал весь остров. Ведь извержение уже раз здесь было — об этом ясно свидетельствуют застывшие потоки лавы на северных склонах горы. Кроме того, отверстие кратера таково, что извергающиеся вещества должны непременно выбрасываться не на плодоносную часть Линкольна, а в противоположную сторону.
— Но ведь нельзя ручаться, Смит, что извержение произойдет именно через старый кратер, — возразил Спилетт. — Известно, что весьма часто старые кратеры закрываются и образуются новые. Так случалось и в Старом, и Новом Свете: на Этне, на Попокатепетле, на Орисабе…
— Совершенно справедливо, Спилетт, — отвечал Смит, — накануне извержения можно всего опасаться. Достаточно землетрясения, которым нередко сопровождается извержение, — все строение горы изменяется, огненные потоки лавы прокладывают себе другой, новый путь. Я не хочу скрывать от товарищей, что нам может угрожать опасность, но вместе с тем я не полагаю, что эта опасность неизбежна, и волноваться заранее, по-моему, нечего…
— Мне кажется, что за Гранитный дворец нам ни в каком случае нечего бояться, — сказал Спилетт.
— Нет, если будет землетрясение, то пострадает, вероятно, и Гранитный дворец. Это, впрочем, будет зависеть от силы землетрясения, — ответил инженер.
— А уж скотному нашему дворику тогда, видно, несдобровать! — заметил Пенкроф. — Его смахнет и развеет, как какой-нибудь карточный домик!
— Что это вы все такое нехорошее придумываете, Пенкроф? — сказал Наб. — Есть о чем толковать!
— Твоя правда, Наб, — отвечал моряк. — Не стоит об этом толковать! Пойдем-ка лучше работать, дело-то веселее будет!
С этого утра дымок постоянно вился над вершиной горы, и даже можно было наблюдать, как с каждым днем дымок становится гуще и поднимается выше. Однако к густым его клубам не примешивалась ни единая искра пламени. Пока еще процессы шли в нижней части центрального очага.
Работы между тем шли обычным порядком. Колонисты очень торопились с постройкой судна. Пользуясь силой прибрежного водопада, Смит придумал гидравлическую пилу, работавшую так же, как деревенские лесопилки в Норвегии. Все, что требовалось, — придать бревну горизонтальное направление, а пиле — вертикальное. Смиту это удалось при помощи колеса, двух валов и соответствующей комбинации блоков.
К концу сентября каркас корабля был готов, судно решили оснастить как шхуну. Все шпангоуты держались на временных креплениях, и уже ясно выступала форма судна. На этой шхуне, отличавшейся узкой носовой частью и очень широкой кормой, несомненно, можно было в случае нужды делать довольно большие переходы, но настил палубы и вообще отделка должны были занять еще много времени.
К счастью, колонистам удалось спасти все металлические детали со взорванного «Быстрого». Из исковерканной обшивки Пенкроф и Айртон вытащили винты и множество медных гвоздей. Кузнецам работы стало меньше, но у плотников ее не убавилось.
На некоторое время колонисты должны были прекратить постройку судна, чтобы заняться уборкой хлеба и покосом на плато. Окончив это дело, они снова взялись за топоры, молотки и струги.
— Теперь уж не отойдем, пока не доделаем! — говорил Пенкроф.
— Да отдохни хоть немного, Пенкроф! — просил иногда Герберт. — Смотри, ты совсем измучился!
— Э, дружок! — отвечал моряк. — Ну что за отдых, коли работа не окончена? Никакой нет охоты отдыхать. Вот как отделаем суденышко — тогда дело другое, тогда я знатно отдохну.
Колонисты, желая как можно больше времени выиграть на постройку, переменили часы обеда и ужина. Они обедали теперь ровно в полдень, а ужинали, когда уже совсем вечерело и надо было поневоле прекращать работу. После ужина все тотчас же ложились спать.
— В постель, в постель! — командовал Пенкроф. — Завтра рано вставать!
Невзирая на это, иногда разговор все-таки завязывался после ужина и отдалял час отдыха. Заходила, например, речь о том, чего можно ожидать от путешествия на новом судне, куда на нем можно доплыть, на которую из ближних земель легче всего попасть и каких перемен следует ожидать после посещения той или другой земли.
Пенкроф, увлекшись мечтами, скорее всех забывал о необходимости сна и строил самые фантастические планы.
Но как ни разыгрывалось воображение линкольнцев, господствующей их мыслью было снова возвратиться на свой остров.
— Никогда мы не оставим нашей колонии! — говорил Спилетт. — Мы столько положили труда на ее устройство, и нам так отлично все удалось… Когда у нас будет правильное сообщение с Америкой, то ничего не останется и желать.
Пенкроф и Наб особенно горячо выражали свою решимость окончить дни на острове Линкольна.
— Герберт, — говорил моряк, — ты ведь никогда не покинешь нашего острова?
— Никогда, Пенкроф — отвечал Герберт. — Особенно если ты решишься тут остаться.
— Я уж это давным-давно решил, дружок, — отвечал Пенкроф. — Ты поедешь в Америку, погуляешь там, а я тебя буду тут ждать. Ты там женишься и привезешь ко мне жену и детишек. И уж будь покоен — я из твоих мальчуганов таких молодцев сделаю, только держись!
— Хорошо, хорошо, Пенкроф, — отвечал, смеясь и краснея, Герберт.
— А вы, господин Смит, так уж на веки вечные и останетесь губернатором острова, — продолжал размечтавшийся моряк. — Я другого не желаю и на другого не согласен. А сколько на острове может поместиться жителей, как вы полагаете? Тысяч десять душ? Да что десять тысяч — больше!
Спилетт улыбался, слушая моряка, но увлекался не менее его и кончал тем, что выражал ласкаемую им надежду основать линкольнскую газету — «Нью-Линкольн геральд».
Так уж создан человек: у него всегда есть потребность создать что-нибудь если не вечное, то долговечное — что-нибудь такое, что его переживет.
В конце концов, кто знает, быть может, Топ и Юп тоже тешились какими-нибудь мечтами!
Айртон никому не высказывал ни своих надежд, ни своих опасений, ни планов; у него была одна мечта — увидать лорда Гленарвана и доказать всем, что он, Айртон, действительно нравственно переродился.
15 октября вечером беседа колонистов затянулась дольше обычного. Усталость после дневных работ, однако, брала свое, и частые зевки показывали, что пора на покой.
— Уж девять часов, — сказал Пенкроф, — время на боковую!
Он уже направился к своей постели, как вдруг зазвенел электрический звонок, помещавшийся в большом зале Гранитного дворца.
Все колонисты — Смит, Герберт, Спилетт, Наб, Айртон, Пенкроф — находились в зале… На скотном дворе, значит, никого из них не было. Кто же мог звонить?..
Смит встал со своего места. Все переглянулись и начали прислушиваться.
— Что это значит? — воскликнул Наб. — Черт, что ли, звонит?
Никто ему не ответил.
— Теперь бурная погода, — заметил Герберт. — Быть может, действие электричества так…
Герберт не окончил фразы. Инженер, на которого были обращены глаза всех товарищей, покачал отрицательно головой.
— Подождем, — сказал Спилетт. — Если действительно кто-нибудь желает послать нам депешу, то звонок повторится.
— Да кто же может нам послать депешу? — воскликнул Наб. — Кто?
— А тот, знаешь? — отвечал Пенкроф. — Тот, что…
Новый звонок прервал фразу моряка. Смит подошел к столику и послал следующий запрос:
«Что вам угодно?»
Несколько минут спустя он получил ответ:
«Спешите, не теряя ни минуты, на скотный двор».
— Наконец-то! — воскликнул Смит.
Да, наконец-то тайна обещала раскрыться!
И усталость, и сон как рукой сняло. Колонисты безмолвно и быстро собрались. Дома оставили лишь Топа и Юпа.