В первые же дни поднятый из глубины керн показал, что бур проходит породы повышенной крепости да к тому же еще и с большой трещеватостью. Ознакомившись с первой пробой, Евгений Александрович Казаковский сразу оценил и трудности, и сложность бурения скважины. Изменил метод проходки. Дальше стали бурить дробью, которая могла успешнее прогрызать твердые породы, а саму скважину стали укреплять обсадными трубами, оберегая ее от неприятных случайностей. Все это, несомненно, усложняло буровые работы, но зато гарантировало от любых неожиданностей – никто же тогда не знал особенностей подземного рельефа. Человек впервые за тысячелетия приникал в глубь каменного царства Мяочана. Что там? Пустая порода или несметные богатства руды?
Именно тогда, в те напряженные дни, и состоялось первое партийное собрание коммунистов геологоразведочной экспедиции. Степаныч хорошо помнит тот день, вернее, летний вечер. Собрались после рабочего дня – а он заканчивался с заходом солнца – на открытой полянке, как раз на том месте, где сейчас школу построили. Зажгли на площадке дымокур, чтоб мошку и гнус хоть немного отогнать, а стол для президиума соорудили из свежевыструганных досок, положенных на две железные бочки. По краям стола поставили по зажженному фонарю «летучая мышь». А вместо стульев – перевернутые деревянные ящики. Такие же сиденья из ящиков разной длины, величины были и у тех, кто расположился на площадке. Впрочем, ящики достались не всем – ящики тогда тоже были дефицитом, из тех досок мало ли что можно было соорудить для обустройства, конечно, при желании и умении. А те же, кому их не хватило, устраивались на валунах или же прямо на траве.
А за несколько минут до начала, неожиданно для всех, в том числе и для руководства экспедиции, прибыли гости: первый секретарь крайкома Алексей Павлович Шитиков и секретарь райкома Виктор Григорьевич Мальцев. Они целый день добирались по бездорожью до расположения геологоразведочной экспедиции – первую часть пути одолели на тяжелом грузовике, потом пересели на трактор, а последние километры шли пешком, пробираясь через обширный участок черной гари, недавнего таежного пожара. Перемазались они, конечно, сажей от ног до макушек, лицами основательно были похожи на негров, светились только белки глаз да зубы.
Появились они нежданно, сверху спустились по тропке из тайги и прямым ходом к столу президиума. Тут большинство, конечно, насторожилось, кое-кто и открыто завозмущался: что за люди? Кто такие? Имеют ли право присутствовать на закрытом партийном собрании? Тем более что по внешнему виду они скорее на трубочистов похожи, чем на руководителей. А как узнали, что тут началось! Радостные выкрики, аплодисменты. Все повскакивали со своих мест, окружили их. Каждый предлагает свои услуги. Одни говорят, что собрание надо перенести на завтра, другие – хоть на пару часов, чтоб дать дорогим и давно желанным гостям, так нежданно появившимся в экспедиции, хоть переодеться, умыться, привести себя в порядок да перекусить с дороги, – путь-то неблизкий, а с собой они наверняка ничего из продуктов не брали.
Но Алексей Павлович, первый секретарь крайкома, мужчина представительный, встал за столом президиума, поднял руку, призывая к порядку, и постучал пальцем по стеклу ручных часов:
– Как нам известно, партийное собрание назначено на двадцать два ноль-ноль? – и, услышав одобрительные возгласы, сказал, сверкая белизной зубов. – Значит, мы не опоздали, прибыли вовремя, как и положено каждому члену партии. Будем начинать, товарищи! – И добавил с улыбкой: – Только разрешите мне и секретарю райкома перед началом хоть вымыть руки да умыться, чтоб вы нас не путали, чтоб могли различать.
Из ближайшего ручья принесли пару ведер воды, полили им на руки, а шустрый хозяйственник чуть ли не из-за пазухи достал новые вафельные полотенца с неоторванными фабричными бумажными ярлыками.
Из-за вершины грозного темного Мяочана поднялась в синее звездное небо полная оранжевая луна, похожая на новенькую медаль, которую выдавали за мужество и победу, и осветила ровным светом и глухую тайгу, и долину, и зарождающийся поселок и как будто бы по заказу из-за отсутствия необходимого освещения повисла над поляной.
Важное было собрание! Говорили обо всем прямо и открыто: и про трудности, и про сложности, и про нехватку оборудования, и про неясную пока геологическую перспективу. Даже про почту подняли вопрос – из поселка письмо трудно отправить, отвозят в город с оказией, а неужели нельзя возле конторы почтовый ящик прибить?
Тогда, в тот вечер, никто не думал о том, что участвует в важном событии, что об этом собрании при луне на поляне будут не раз вспоминать через годы. Но тогда оно казалось самым рядовым собранием. Человек так устроен, не раз размышлял Степаныч, что часто думает о будущем, устремляясь в завтрашний день жизни, вспоминает прошлое и почти не замечает настоящего, сегодняшнего, что сегодняшнее станет для нас весомым только завтра, когда мы сможем оглянуться на прожитый день и оценить его, вернее, оценить свои дела, свои поступки.
3
А в тот вечер Степаныч с каким-то душевно радостным чувством смотрел на первого секретаря крайкома, слушал его взволнованное выступление и тихо гордился, что судьба за годы жизни на земле трижды сводила его с ним и что каждая встреча имела определенно важное значение для Степаныча, она как бы определяла его пути в будущее.
В первый раз они встретились тревожной осенью сорок первого под Наро-Фоминском. В сыром, наспех вырытом окопе на берегу нешумной и неширокой подмосковной речки Нара, где, готовясь к бою, зарылись в землю грустные остатки стрелкового полка. Впрочем, от того, довоенного, полка, оставалось лишь знамя, пробитое пулями и осколками, заштопанное мужскими руками, да несколько красноармейцев, в том числе и Степаныч. Поднятые по тревоге на рассвете двадцать второго июня, солдаты полка ни разу не отступали под натиском противника, а только с боями отходили по приказу вышестоящего военного начальства на новые рубежи. Личный состав пополнялся много раз и так же быстро редел, но боевой дух и традиции полка сохранялись, хотя это и была обычная войсковая часть. Во многих страшных переделках побывал он, Степаныч, за эти несколько месяцев войны, считай, каждый день, а то и час встречался со смертью, многих своих старых по полку друзей-товарищей потерял, многих так и не успев захоронить, да и из новых порядочно, а его самого судьба счастливо хранила, если не считать множества всяких мелких ранений да царапин, которые на нем заживали быстро, и Степаныч в тыл дальше своего полкового походного лазарета не уходил, где, подлечившись, чуть поправившись, возвращался раньше срока в свою роту, к своему станковому пулемету «максим».
В тот тоже лунный, но холодный вечер невеселые мысли теснились в его голове. Шутка ли, – сказать вслух даже страшно! – доотступались почти до самой Москвы, столицы нашей родины, да и здесь, возле этой неспешной речки, долго ли они удержатся, если штыков в роте осталось всего ничего? Поштучно пересчитать, то оторопь возьмет, а пополнения не обещали, поскольку на других участках, видать, положение еще похлеще тутошнего. И здесь не мед-сахар. Четыре атаки отбили и бомбежку выдержали. И у своего пулемета «максим» оставался Степаныч в единственном числе, поскольку второй номер расчета выбыл в тыл своим ходом, получив серьезное ранение в плечо уже после боя, вечером, во время остервенелой бомбежки всего переднего края обороны.
Степаныч сам старательно чистил еще не остывший пулемет, грея руки о теплый металл оружия, с обидной грустью думал о предстоящем завтрашнем бое. Гитлеровцы наверняка с рассветом опять пойдут на штурм-атаку, попытаются одолеть реку, этот не шибко-то грозный водный рубеж, да нашу тонкую, на живую нитку, спешно сооруженную оборону. На той, немецкой стороне, нахально-весело вспыхивали ракеты, ярким светом заливая окрестность. А когда они тухли, то за рекою на темном лесе печально белели стволы березок, словно нарисованные мелом на классной доске прямые черточки, и от их видения грустно становилось на душе и обидная злость закипала в сердце, потому что родная земля, беречь которую он давал торжественную клятву, топчется чужими подошвами торжествующего в победе врага.
А за полночь, когда луна опускалась к далекому земному горизонту, пришло нежданно подкрепление. В окоп спрыгнул лейтенант и с ним незнакомый боец.
– Степаныч? – позвал тихим голосом лейтенант.
– Ну, – отозвался пулеметчик.
– Опять твое заклятое «ну»! Когда-нибудь я тебе отучу от нуканья аль нет?
– Так точно! – отозвался тут же Степаныч, и не ясно было лейтенанту, что же он хотел сказать в ответ.
– Вот второго номера тебе привел. Фамилия Шитиков. Рядовой Шитиков, – и добавил, глядя на ракеты: – По всему видать, немцы готовятся, жгут осветительные без экономии. Завтра у нас тут жарко будет, как пить дать. Так что приказ один – назад ни шагу!
– А мы с вами, почитай, от самой границы сами назад ни шагу так и не сделали, а вовсе по приказу, – беззлобно ответил Степаныч.
– Разговорчики!
– Так точно! – снова бодро ответил Степаныч.
Когда лейтенант удалился по ходу сообщения, оставив их одних, они познакомились.
– Меня звать Алексеем, – сказал Шитиков, голос у него был мягкий, доверительный и в то же время спокойно-уверенный, какой бывает у людей, знающих себе цену, умеющих постоять за себя. – А может, и тебя по имени, а? Даже при луне видно, что не старше моего. Ты сам-то с какого года?
– Я-то? Ну, с двенадцатого.
– Так мы одногодки, – сказал Шитиков. – Что ж я тебя буду по отчеству? Даже неловко как-то.
– Дык все привыкли в полку, все так кличут, – пояснил пулеметчик. – Звать-то меня Степаном, и отца Степаном, и фамилия Степанов. Как видишь, кругом одно и то ж выходит. Вот потому и пошло – Степаныч да Степаныч. А по мне все едино, хоть горшком назови, лишь в печь не совай.
– Тогда понятно, – произнес Шитиков и спросил: – Давно воюешь?