Ни известный адмирал, ни скромный Попов еще не знали, у порога какого открытия они стоят…
Да, Попов с Макаровым были знакомы давно. Впрочем, что значит «знакомы»? Мало ли с кем сталкивала Макарова его многообразная деятельность! К тому же сам изобретатель был, что называется, неутомимый труженик, бескорыстный и необычайно целеустремленный исследователь, человек по-русски скромный и даже застенчивый. Ему казалось зазорным шуметь о своем открытии, приглашать репортеров или толкаться в чиновных передних. Не слушают, не принимают, не дают средств на завершение работы? Ну что ж, ладно, мы уж и сами как-нибудь сладим…
Попов продолжал тихо и настойчиво трудиться. Летом 1899 года, находясь по делам службы на Черном море, он с помощью первого в мире подобия радиопередатчика устанавливал беспроволочную связь на расстоянии до пяти верст. Успех был обнадеживающий, сулящий огромные перспективы. Нужно было усовершенствовать прибор, и Попов попросил денег. Просьба его потонула в потоке других, только гораздо более крикливых и беспардонных. Трудно сказать, чем закончились бы усилия русского изобретателя, но на исходе 1899 года адмирал Макаров вспомнил о скромном преподавателе Кронштадтских минных классов.
Итог оказался таков: 24 января 1900 года около трех часов дня была принята первая на море радиограмма. Уже на следующий день началась постоянная беспроволочная связь между островом Гогланд и городом Котка (в Финляндии).
Этот случай практического применения на море беспроволочного телеграфа навсегда останется связанным с именем русского адмирала. Ему было хорошо понятно исключительное значение радиосвязи для флота (ведь по морю телеграфных проводов не проложишь). В течение всех последних лет своей деятельности он настойчиво пытался добиться крупных ассигнований в поддержку работ Попова.
На всех флотах мира царила тогда жестокая дисциплина. Взыскания, которым мог подвергнуться матрос даже в мирное время, были очень суровы. При этом забота о быте, питании и режиме матросов почти отсутствовала. На русском флоте это положение усугублялось крепостническими замашками многих офицеров. В ряду других морских начальников той эпохи Макаров представлял собой в этом смысле редкое исключение. Не следует, конечно, изображать его этаким толстовцем. Известны случаи, когда сам он применял суровые положения тогдашнего дисциплинарного устава (стояние «под ружьем» с полной выкладкой, многократный подъем на мачты — все это были весьма суровые «упражнения»!).
Макаров оставался человеком своего времени, и не надо закрывать на это глаза. Однако здесь следует настоятельно подчеркнуть, что он относился резко враждебно к офицерам-крепостникам, которые почитали корабль своим имением, а матросов — дворовыми людьми, которые унижали человеческое достоинство «низших чинов», занимались рукоприкладством.
Сын матроса, уроженец города-кораблестроителя, он всегда оставался неотделимой частицей своего народа и сам это глубоко чувствовал. А когда чувства органичны и естественны, то ни к чему показная «народность», которая у лиц, облеченных ответственностью, порой выражается в панибратстве, то есть, по сути, в том же братстве, только еще более лицемерном и поэтому вдвойне оскорбительном.
Макаров высоко ценил великолепные качества русского матроса и солдата, национальные традиции русского воинства. Он призывал беречь собственные национальные традиции и не перенимать бездумно чужих правил и представлений.
В западноевропейских флотах и армиях издавна практиковались (практикуются, кстати, и теперь) вознаграждение матроса и солдата деньгами за успехи в боевых действиях. Вопрос о введении такого рода вознаграждений в русском флоте однажды был поднят Морским министерством. Макарову было предложено высказаться по этому поводу. Он резко возразил против чуждых новшеств и написал прекрасные слова в честь рядового солдата своей родины:
«Русский воин идет на службу не из-за денег, он смотрит на войну, как на исполнение своего священного долга, к которому он призван судьбой, и не ждет денежных наград за свою службу. Отучать его от этих правил — значит подкапывать тот принцип, на котором зиждется вся доблесть русского солдата».
Нынче эти слова звучат вполне современно…
Не случайно за всю историю России наемные войска никогда не имели у нас хоть сколько-нибудь существенного значения. И напротив — в Западной Европе и Америке (раньше, как и теперь) наемничество всегда играло значительную, а порой и основную роль в армиях. Напротив, бескорыстие в выполнении своего долга характерно и для передовых офицеров, генералов и адмиралов наших вооруженных сил.
Книга Макарова имела широкий и шумный успех. Автором восхищались — у него появились новые почитатели, автору предъявляли претензии (нередко справедливые) и спорили с ним, автора бранили — бранили зло и раздраженно. Последнее принесло Макарову немало огорчений, ибо здесь проявились личные пристрастия и сведения счетов. Его прозорливую критику Мэхэна, Коломба и некоторых иных современных ему западных военно-морских теоретиков толковали так, будто он вообще пренебрегает иностранным опытом. Особенно досталось Макарову за пристрастие к крейсерам и минным атакам.
— Морское казачество, видите ли, русская лихость! — ехидничали просвещенные оппоненты, понимающе переглядывались: знаем, мол, куда ты метишь, выскочка…
Книга Макарова имела успех не потому, что вызвала шум, — она стала делом. Да, делом, ибо на много лет осталась предметом насущной идейной жизни русских моряков. Кстати говоря, не только русских. Книгу Макарова неплохо знали и на иностранных флотах.
…Летом 1902 года в Кронштадт пришел военный корабль из Аргентины. Командир явился с представлением к Макарову. Разговор шел по-английски, разговор чинный, официальный. И вдруг аргентинец с аффектацией произнес:
— Позвольте поблагодарить вас за прекрасную книгу о морской тактике, мы все ее хорошо знаем.
Макаров вежливо поблагодарил, но в душе подумал: врет небось темпераментный южанин, откуда ему знать о «Тактике»… Аргентинец, видимо, почувствовал сомнения хозяина. Резко повернувшись, он бросил приказание одному из своей свиты. И вот Макаров листает книгу на испанском языке. Свою книгу. А на титуле обозначено место издания — Буэнос-Айрес. Макаров слегка взволнован, но, листая страницы, он внимательно слушает, что говорит аргентинский моряк:
— Хотя наш флот совсем еще молодой, но странно было бы, если бы мы не знали книги, достоинства которой оценены во всех государствах Европы и Америки.
Да, лестно, ничего не скажешь. «Во всех государствах Европы и Америки…» Экзотический город с другого конца земли на титуле собственной книги… Подумать только — Буэнос-Айрес! И тут Макаров сразу мрачнеет: в Петербурге его книга до сих пор не вышла отдельным изданием. Она напечатана была только в журналах.
Одиннадцатого февраля 1904 года, когда началась русско-японская война, его назначили на должность командующего Тихоокеанским флотом, он вновь обратился с просьбой напечатать 500 экземпляров «Тактики» и выслать их в Порт-Артур: Макаров справедливо полагал, что подчиненные должны быть знакомы со взглядами своего адмирала. Однако на этом документе имеется лаконичная резолюция: «Не признано возможным». Макаров узнал об отказе уже в Порт-Артуре. Только он ультимативно потребовал немедленно напечатать книгу или в противном случае заменить его «другим адмиралом».
«Рассуждения о морской тактике» были наконец напечатаны. Но к этому времени Макаров погиб, а Порт-Артур был осажден с моря и с суши.
Шесть раз выходила в России эта книга. Ее шестое издание пришлось на 1943 год. Шла война, далек еще был путь до Берлина. Страна берегла каждую копейку. Многие журналы не издавались, уменьшился формат газет. Все — для фронта… Мало выходило книг, и только самые необходимые. Все — для победы… И в это время вновь появляется макаровская «Тактика». Она была нужна Родине как оружие победы.
— Ну что, господин каперанг, поработали и хватит. Вон какая погода! Прямо по Пушкину — «мороз и солнце».
Видно было сразу, что Макаров находился в отличном расположении духа. Он сидел за небольшим письменным столом, заваленным бумагами. Напротив, усевшись за черную пишущую машинку, улыбался капитан первого ранга Васильев, недавний командир «Ермака».
— Недурно, недурно, Степан Осипович, а то спина затекла.
— Это с непривычки. Неделю назад вы едва пальцами перебирали по буквам, а теперь стучите как заправский машинист, — басовито хохотнул Макаров.
Сдержанный Васильев улыбнулся. Его, разумеется, нисколько не удивило в устах Макарова слово «машинист» — именно так именовались в России начала века работавшие на пишущей машинке: в ту пору это была сугубо мужская профессия.
Макаров поднялся, сделал шаг к двери, надел висящую рядом адмиральскую шинель с меховым воротником.
— Одевайтесь, Михаил Петрович, погуляем по станции.
Васильев молча поклонился и вышел. Салон-вагон состоял из кабинета, где сейчас работали Макаров и Васильев, двух купе, где они отдыхали, и гостиной, где они и их гости, если таковые случались, обедали. Адъютанты, вестовые и охрана размещались в соседнем вагоне. Остальные восемнадцать вагонов состава были с ремонтным оборудованием для поврежденных кораблей, а еще в четырех ехали петербургские рабочие-металлисты.
В тамбуре стоял матрос в длинной овчине, закутанный в башлык, при винтовке со штыком — часовой, война все-таки. Адмирал по привычке осмотрел матроса — все по форме, только вот эти противные валенки… Отродясь презирают их моряки. Вот и Макаров, и Васильев ходят в сапогах, хоть и надевают под них два шерстяных носка. Спустились по лесенке, сошли на снег.
— Какая красота, — сказал Макаров, оглядываясь на гигантские сосны, обступавшие со всех сторон небольшой станционный поселок. — Вы ведь впервые в этих местах?