— Матушка, мне не хватает вас, — прошептал Эмиль, напоминавший мать высокими скулами и капризным, четко очерченным ртом.
Александр, внушительным ростом и худощавой фигурой пошедший в отца, вздохнул:
— По крайней мере, мы можем прийти к матушке на могилу. Такова была ее воля — покоиться тут, подле нас, не в фамильном склепе отца.
— Как быстро и неожиданно они ушли от нас, — Эмиль стянул перчатки, очистил скамью от снега и присел. — Когда у отца выявили водянку и болезнь печени, доктор прямо сказал: надо ехать на воды и жить там. Только батюшке все было недосуг. Зато он съездил в Париж, где на выставке наши духи собрали все золотые медали. Хорошее лечение!
— Анри Брокар работал на износ, не думал о своем здоровье. Но с такой напряженной жизнью, наверное, он чувствовал себя счастливым. Отец с матушкой были очень близки. Думаю, Шарлотта не смогла надолго разлучиться с отцом, ушла вслед за ним.
— Сейчас они счастливы на небесах. — Эмиль достал из пальто хрустальный флакончик, поставил его на ладонь — так, чтобы взирающая с медальона Шарлотта могла его как следует рассмотреть. — Видишь, матушка, тут написано — «Любимый букет императрицы». А рядом! Рядом еще один вензель императорской семьи! Теперь мы еще и поставщики всего императорского двора!
Александр присел подле брата, принюхался:
— Матушка, для меня всегда этот запах — запах твоих духов, запах той большой любви, какая была между тобой и отцом. Когда стало понятно, что грядет трехсотлетие дома Романовых и надобно изготовить красивые подарки от нашей фабрики, мы с Эмилем всю голову сломали, что дарить Александре Федоровне. «Майскую розу», «Персидскую сирень», «Звонкий ландыш»? Потом все-таки решили смешать «Букет Шарлотты», как память о тебе.
Эмиль улыбнулся:
— Что ж ты не рассказываешь, какой флакон заказал?! Матушка, у меня чуть волосы на голове дыбом не встали! Это ж надо было такое придумать, просто форменный Лалик[5].
Александр вздохнул. Вечно брат его не понимает! Изготовленный по его собственному эскизу флакон был чудо как хорош. Отлитый из хрусталя в форме диковинного букета, он попал к искусным ювелирам, а те уж постарались на славу. Сирень была отделана мелкими аметистами, ландыш — бриллиантами, розы — глубокими насыщенными рубинами. Стебли стали зелеными. Правда, для их отделки пришлось использовать не изумруды, а малахит — так получался более естественный оттенок, не отвлекающий внимания от самих цветочных гроздей. Особенно удачный камень нашелся для корзинки — большой коньячный топаз, ювелиры просто вставили хрустальную корзинку в него, и мерцание стекла, слегка различимое сквозь дымчатый камень, действительно завораживало.
Когда на флакон падал солнечный свет, по всей комнате от драгоценных камней разбегались разноцветные зайчики. Как Александр гордился тем, что в букетной корзинке как раз все те самые цветы, которые входят в пирамиду запаха «Букет Шарлотты»! Но Эмиль решил, что подносить императрице духи в таком флаконе никак нельзя. И старейшие рабочие, которые трудились рядом с отцом с самых первых дней основания фабрики, полностью поддержали Эмиля. Брат считал, что роскошный флакон отвлекает внимание от самого содержимого. И подарком будет выходить искусная дорогая ювелирная безделушка, а не сами духи. Поэтому для императрицы изготовили классический прямоугольный флакон с притертой крышечкой. Александру это казалось несправедливым и нелогичным. Ведь сам Анри Брокар в свое время стремился удивить не только качественными духами, но и необычным оформлением. Однако на такие рассуждения брат и рабочие ответствовали, что со времени тех восковых цветов много воды утекло, что тогда Анри приходилось объяснять, как хороши духи его. «Сегодня же все иначе, — убеждал Эмиль готового чуть ли не разрыдаться Александра. — Духи Брокара известны всей империи, они сами являются ценностью и лучшим подарком». Поскольку все решения принимались большинством голосов, в Петербург был отправлен простой флакон с золотистой этикеткой, на которой темным было написано: «Букет императрицы». Рассказывали, что Александре Федоровне духи так понравились, что она сразу же распорядилась насчет заказа. А потом уж и титул поставщика императорского дома был пожалован.
— Пойдем, брат… — Эмиль тронул ушедшего в свои мысли Александра за плечо. — Я озяб, да и у тебя уже вон нос синий!
— Сейчас приедем на фабрику, согреемся, — пробормотал Александр, поднимаясь со скамейки. — Я как подумаю, сколько у нас забот с поставщиками да с рабочими, аж страшно становится.
— Не говори! Все как у отца. Он тоже больше всего хотел составлять духи, а вынужден был заниматься мылом. Я бы тоже не отказался придумать достойные духи или одеколон. Да где время взять…
Впрочем, свободного времени у братьев вскорости оказалось более чем достаточно. Однако же сие обстоятельство радости им не доставляло.
Во-первых, среди некоторых дам духи да помада перестали пользоваться спросом. А сами дамы выглядели так, как будто бы и дамами-то не являлись — они стали коротко стричь волосы, курить папиросы, а некоторые даже решались носить самый что ни на есть мужской костюм.
Во-вторых, Россия ввязалась в совершенно бессмысленную войну с Германией, многие покупатели были мобилизованы на фронт, и впервые продажи мыла «народного» снизились чуть ли не вдвое.
Потом начались перебои с поставками продуктов, забастовки.
Рабочие фабрики Брокара, впрочем, недовольства своим положением не высказывали. Еще при Анри Брокаре было заведено, что рабочий день не превышает 8 часов, заработок на фабрике высокий, да еще и бесплатно каждый месяц дается полный набор выпускаемой продукции — и мыла, и пудры, и духов. Причем если рабочий предпочитает мыться не брокаровским мылом, а другим, ему дополнительно доплачивается 75 % расходов на мыльную продукцию.
В глубине души Эмиль и Александр считали, что в такой сложный час императору недостает твердости и решимости, что не своей головой думает Николай II, а слишком уж часто слушает Александру Федоровну, которой, в свою очередь, старик Распутин вертит как хочет. На какой-то момент им даже казалось, что Временное правительство сможет навести порядок, прекратить войну и погасить народное недовольство. Однако вскорости всем стало понятно, что Временное правительство еще более слабо, чем отказавшийся от власти монарх. В Москве начались перебои с хлебом, голодные недовольные люди громили лавки, на фабриках начались забастовки.
— В Петербурге революция! Товарищи, бросайте работу! Солдаты, помните, что сейчас решается судьба народа! Все на улицу! Все на выборы в Совет рабочих депутатов! — кричали за окном мальчишки, раздававшие большевистские газеты.
Эмиль с Александром с тревогой переглянулись.
— Это не продлится долго. Не может у власти находиться необразованная чернь! — воскликнул Александр, нервно вышагивая по гостиной.
Эмиль кивнул:
— Действительно, какая власть, какие Советы! Они громят лавки и грабят и убивают! Так не должно быть, все это, ты прав, совершенно неправильно и нелогично!
Пару дней Брокарам казалось, что прежняя жизнь может вернуться. Москва была объявлена на осадном положении. Демонстрации и митинги были запрещены, войска готовились к обороне города, газетам запретили печатать сообщения из Петербурга. Власть изо всех сил пыталась защититься от революции, но оказалось, что эта чума уже поразила город изнутри. По команде большевиков прекратили работать все заводы, возмущенная людская масса заполонила улицы, захватила и штаб войск, и банк, и телеграф. Остановить схождение революционной лавины было невозможно…
Когда в особняк Брокаров ворвалась толпа разгоряченной черни, Александр и Эмиль были на фабрике.
Расстреляв дворецкого и горничную, солдаты устремились по комнатам, хватая ценные вещи, ломая антикварную мебель.
Драгоценный флакон с духами стоял на столике в комнате Александра. Когда было принято решение не преподносить его императрице, Александр наполнил его духами и забрал в свою спальню. Красота драгоценных камней радовала глаз, а легкий запах, льющийся из-под крышечки, напоминал о родителях.
Конечно же, во время нападения на особняк дивный флакон исчез. И это отозвалось в сердцах братьев пронзительной болью. Когда Александр не увидел в привычном месте драгоценного букета — по его щекам побежали слезы.
— У нас слуг убили. И пропали вещи намного более ценные, — попытался утешить брата Эмиль, хотя его глаза тоже подозрительно блестели.
— И это я понимаю. И тоже переживаю, что люди погибли. Но в этом запахе — все наши родители, их жизнь, успех.
— Мы найдем этот флакон! — воскликнул Эмиль, протягивая брату платок.
Тот согласился и сделал вид, что искренне верит в сей фантастический прожект…
— Этот аромат божественен! Он один из самых неоцененных в истории парфюмерии, и, честно говоря, мне это дико обидно.
Мы снова сидим в парфюмерной мастерской.
Стас берет мою руку, прижимает запястье к простому прямоугольному флакончику, растирает пару капель «Красной Москвы» по коже. И словно машина времени уносит меня в прошлое.
У моей мамы «Красной Москвы» не было. Мы долго жили в Германии, и тамошний парфюм пахнул иначе — яркой конфетной сладостью, свежими цитрусовыми брызгами, первыми химическими компонентами. «Красная Москва» — совсем другая, в ней слышны натуральные масла и эссенции, мягко обнимающие теплым пледом. «Красная Москва» — это моя бабушка-учительница; высокий книжный шкаф, заполненный терпким гвоздичным шлейфом. Я читаю сказки Андерсена, чувствуя от страничек аромат пряной горечи; окно распахнуто в сад, и птицы звонко радуются солнцу, сладкий запах пирога с яблоками плывет из кухни. Я любила воровать бабушкины духи, стоявшие возле томика Достоевского, обожала разгорающийся на коже пудровый огонь. Бабуля все мне позволяла, иногда и сама помогала подушиться за ушком. Этот аромат ассоциируется у меня с теплом и безусловной любовью, заполнившей целый мир.