экраны. Казалось, все пытались перещеголять друг друга по количеству разбитых носов и изнасилованных актрис. Рецепт успеха прост — показать советскому человеку, что есть секс, показать все это на экране. И он радостно побежит на фильм, и не один раз побежит! Но это все — дешевая популярность! Актрисам рвут платья и раздвигают ноги, они размазывают слезы по лицу — но в то, что они реально испытывают боль, поверить сложно. Однако кого интересуют нюансы актерской игры?.. Достаточно просто показать грудь или задницу — и успех картине обеспечен, а газеты выйдут с идиотскими статьями про очередной новаторский прорыв талантливого режиссера…
В общем, участвовать во всей этой грязи Антону было откровенно скучно.
После школы он устроился на рынок, продавал джинсы-«варенки» и спортивные костюмы под «Адидас». Когда не было покупателей, лениво перечитывал Чехова. По вечерам ходил «на пиво» с бывшими одноклассниками, которые в основном зарабатывали на жизнь тем, что собирали дань с кооператоров для различных бандитских «бригад».
В тот роковой вечер вроде бы все было как обычно.
Антон проторчал весь день на рынке, продал всего несколько пар джинсов. Покупателей, желающих выбираться из дома на промозглую ледяную стужу, было немного. После работы Антон взял трехлитровую банку пива и пошел к Сереге, своему однокласснику. Отец Сереги давно умер, мать находилась в местах не столь отдаленных, так что никто не мешал пить на квартире у Сереги сколько душа пожелает.
— О, пивасик! А у нас водочка имеется, баш на баш, — обрадовался Серега.
На прокуренной кухне сидели еще двое каких-то парней и создание женского пола лет двадцати от роду, пьяная до такой степени, что называть ее девушкой было бы кощунственно.
Антон выпил сто граммов водки, подцепил предварительно помытой вилкой кружок зеленоватой пованивающей колбасы. И почувствовал, как его повело, а глаза слипаются.
— Я посплю у тебя немного, — сказал Антон и, пошатываясь, пошел в комнату Сереги.
Диван бы разложен, постельное белье скомкано, сверху лежал ситцевый лифчик.
Антон двумя пальцами переложил белье на кресло, заправил постель, набросил покрывало (по виду, как ни странно, практически чистое) и провалился в глубокий сон.
Ему, озябшему и уставшему, снился чудесный май. На зеленой-презеленой траве желтели солнышки одуванчиков, и голубое небо, приправленное легкими сливочными облаками, текло вместе с негромко журчащей речной водой. В этой нежной улыбке приближающегося лета хотелось раствориться целиком и полностью.
А потом вдруг раздался истошный вопль Сереги:
— Тоха, ты с ума сошел! Ты зачем зарезал ее?!
Антон вскочил, отшвырнул нож (который почему-то был в его руке), оторопело уставился на лежавшее на полу окровавленное существо женского пола.
— Тоха, я в милицию звоню. — Серега, ловко подхватив нож, быстро вышел из комнаты, и Антон услышал, как одноклассник закрыл дверь на ключ.
Мысли встревоженно заметались.
Так, ну понятно — прирезать существо Антон не мог бы в любом состоянии. Да и не пьяный он был, с одного-то стопарика.
Значит, зарезал Серега или те другие, незнакомые парни, которые были на кухне.
А Антона просто решили сделать крайним. Подсунули ему нож — он хватанул его спросонья… Теперь нож у Сереги, с его отпечатками пальцев, а козлина-Серега в эти минуты еще и в милицию звонит.
Серегины показания плюс еще те двое — против слова Антона. Да тут все ясно, сидеть ему за убийство этой незнакомой девки…
Только сидеть… нет, сидеть он не будет!
Это не его роль, не его кино!
Антон подошел к окну, посмотрел вниз.
Серега живет на втором этаже, но дом старый, «сталинка», потолки высокие, и внизу к тому же магазин, так что тут метров пятнадцать высоты минимум.
Прыгать вниз не стоит.
Но можно перебраться на общий балкон, а оттуда спокойно спуститься вниз… или лучше выбраться на чердак, он открыт… перейти по крыше в самый дальний подъезд и выйти уже через него, чтобы избежать встречи с подъезжающими милиционерами…
Выбравшись из дома Сереги, Антон добежал до ближайшего телефона автомата, позвонил маме и сбивчиво забормотал:
— За мной придут из милиции. Но я не убивал. Надо спрятаться. Просто не волнуйся. И верь: я не убийца, я вообще не знаю, что там произошло.
Потом он пошел прямиком к Гусю.
Гусь был бандитом.
Раз в неделю Антон отвозил ему конверт с данью за «крышевание». Сколько там находилось денег — Антон не знал и знать не хотел. Пусть у кооператора, который привозил джинсы и кроссовки на продажу, об этом голова болит. А Антону лишняя информация ни к чему. Как говорится, меньше знаешь — спокойнее спишь. Гусь забирал деньги, смотрел на Антона, и глаза его подозрительно блестели:
— Похож ты на моего сына, шельмец…
Как-то Гусь перебрал со спиртным и разоткровенничался: сына убили бандиты из другой группировки. «Теперь у меня нет никого, один я остался. А ты на Димку моего похож, ну прямо вылитый. Я как первый раз тебя увидел — мне прямо показалось, сынок с того света явился. Будет нужна помощь — обращайся. Чем смогу — всегда помогу», — сбивчиво говорил Гусь, пристально вглядываясь в лицо Антона.
И вот теперь помощь понадобилась…
— Я рад, что ты пришел ко мне, — сказал Гусь, когда Антон изложил суть своих злоключений. — Ты пока в городе не отсвечивай, на хуторе моем схоронись. Не заскучаешь там?
Антон покачал головой.
Деревенский хутор или тюремная камера, да еще и за убийство, которого не совершал. Тут уж ясно, что лучше…
Антон провел в деревне пару месяцев.
Потом, когда Гусь справил ему новые документы, вернулся в Москву. То, что его узнают, Антон не волновался. Он изменил прическу, надел очки без диоптрий в широкой оправе и дурацкую кепку, придумал себе другую походку, голос, жесты.
— Ох, сынок, играешь ты с огнем, — сокрушался Гусь, когда Антон рассказывал, как подходил к соседу, расспрашивал того о дороге в библиотеку — и тот на полном серьезе пускался в объяснения.
— Я же артист, пусть и без диплома, — отшучивался Антон.
Чем больше он общался с Гусем, наблюдал его жизнь — тем больше ему казалось, что он нашел ту надежную основу, которую всегда подсознательно искал.
Невозможно было и представить, чтобы друзья Гуся устроили с ним что-то наподобие того, что Серега вытворил с Антоном. В бандитской воровской среде было принято помогать друг другу, делиться последним. То, что раньше представлялось абсолютным злом, оказалось если и не светом, то чем-то ясным, понятным, предсказуемым.
Антону не пришлось делать над собой усилий, чтобы выколачивать деньги из кооператоров или «поднимать» квартиры вместе с ребятами Гуся. Эти люди приняли его в свою семью и помогли, ничего не требуя взамен. И Антон понял, что готов ради них на все.
Первую кровь он пролил случайно. Просто шкурой почувствовал, что тот бритоголовый мужик в кафе сейчас пристрелит Гуся.
Дальнейшее произошло молниеносно и само собой, без участия мыслей, на одних инстинктах.
Антон выхватил пистолет и, закрывая собой Гуся, выстрелил в мужика, уже прицеливающегося и нажимающего на спусковой крючок. Бритоголовый махнул руками и упал.
— Бежим! — Гусь схватил Антона за локоть и потащил к выходу, втолкнул в машину.
— Как ты? Не молчи. Главное — не молчи. Ты поплачь, если тебе хочется, — обеспокоенно твердил старый бандит и смотрел на Антона в зеркало заднего вида.
Антон покачал головой:
— А не хочется мне плакать. Если бы я его не убил, он мог бы вас пристрелить.
Гусь кивнул:
— Молодец, ты все правильно сделал. Спасибо.
Антон и сам не ожидал, что перенесет убийство человека так легко. Вон как тот же Достоевский описывал мучительные ощущения Раскольникова, перешагнувшего эту черту. А он — нет, никаких страданий. Скорее просто удивлен, чем напуган…
Единственное, что мешало ему чувствовать себя полностью счастливым в бригаде Гуся, это родители.
Антон очень скучал, часто наблюдал за ними издалека, на праздники всегда оставлял деньги в почтовом ящике.
Отец и мать сдали, постарели… Антон смотрел на них, и у него от горькой любви и тоски сжималось сердце… Но дать им о себе весточку Антон не решился. То, что он жив, родителям было известно. Но они никогда бы не приняли ту жизнь, которую приходилось вести Антону.
В общей сложности у Гуся он провел три года.
И ушел так же внезапно, как и пришел.
Еще одно стечение обстоятельств, навсегда изменившее его жизнь, — просто газета, на которой Антон чистил селедку.
Точнее, не столько газета, сколько Катино интервью с ее чудесной фотографией.
Антон мельком посмотрел на симпатичное девичье личико (он даже не мог понять, какой у нее цвет волос и глаз, газета была черно-белой, а фотография — сильно ретушированной) — и вдруг понял: это его женщина, его жена, его любовь. И он сам станет собой только тогда, когда Катя окажется рядом…
Как и предполагал Антон, Гусь не стал возражать, когда узнал о его желании уйти из бригады.
— Бог дал — Бог взял, я уже знаю. Спасибо, что был рядом со мной и напоминал о сыне. Как лучик света все это время… Но ты погоди-то у своих объявляться. Я попытаюсь узнать, что там с твоим уголовным делом, — вздохнул Гусь, глядя на Антона тем самым особенным, полным нежности и боли взглядом.
Уголовное дело, как оказалось, было приостановлено в связи с невозможностью отыскать лицо, которое надлежит привлечь к ответственности. А сам Антон находится в розыске. Серега, пытавшийся подставить Антона, уже топтал зону за другое преступление.