Эта женщина обладала феноменальной способностью владеть собой, или же смерть ее мужа являлась для нее только эпизодом, на который она обращала внимание лишь в той степени, в которой требовал от нее свет.
Ее холодность имела в себе что-то отталкивающее.
— У вас нет никаких данных, которые помогли бы нам разобраться в этом печальном происшествии? — спросил через некоторое время Стагарт, опуская взор на лежавшие на письменном столе бумаги.
— Нет, — ответила мистрис Юнг. — Я стою перед загадкой.
Но по выражению ее лица было ясно видно, что она говорит неправду.
Стагарт, по-видимому, не обратил на это ни малейшего внимания.
— Это очень странно, — сказал он спокойно, снова обращая взор на вдову. — Позвольте предложить вам нескромный вопрос: был ваш муж застрахован?
Одно мгновенье казалось, что этот неожиданный вопрос смутил холодную женщину.
— Да, — ответила она, видимо колеблясь.
— Позвольте узнать, в какую сумму?
— В один миллион долларов, — ответила мистрис Юнг.
— И в последнее время он находился в стесненных обстоятельствах, — продолжал Стагарт. — Гибельные спекуляции разорили мистера Юнга и даже, кажется, его политическая деятельность сильно пошатнула его финансовое положение. Поэтому нельзя было выбрать более благоприятного момента для того, чтобы проститься с жизнью, и вы, мистрис Юнг, очевидно, это отлично понимаете.
Мистрис Юнг побледнела, как полотно.
На одно мгновение она, казалось, лишилась языка.
Затем она проговорила:
— О, милостивый государь, вы меня оскорбляете. Я жалею, что согласилась отвечать на ваши вопросы.
Президент тихо добавил:
— Я отлично понимаю логичность вашей постановки вопросов, но вы зашли слишком далеко, мистер Стагарт.
Мой друг пожал плечами и обратился к обоим полицейским комиссарам.
— Я более не нуждаюсь в ваших услугах, — сказал он, — президент даст вам дальнейшие указания.
Полицейские удалились.
В комнате теперь оставались только Стагарт, президент, мистрис Юнг и я.
— Вы имеете право быть в претензии, мистрис Юнг, — сказал повышенным голосом мой друг. — Но при таких тяжелых обстоятельствах, как настоящие, никаких церемоний быть не может. Никаких — понимаете ли вы? С обеих сторон должна быть полная правда — бесцеремонная правда! Только таким образом можем мы дойти до цели. Почему лишил себя жизни ваш муж, мистрис Юнг?
Вдова опустила свой взор.
— Может быть, — ответила она, запинаясь, — может быть — из-за — из-за женщины.
Стагарт улыбнулся.
— Благодарю вас за это указание, — сказал он. — Оно подтверждает мое предположение. Известно вам, может быть, что-нибудь о том, что ваш супруг в последнее время находился в известных сношениях с какой-нибудь женщиной?
Мистрис Юнг еще более побледнела.
— Да, — сказала она едва слышно. — Мне это известно.
Взгляд моего друга впился в ее лицо.
— Кто — эта женщина?
— Ее зовут Нан — больше я ничего не знаю. Ее имя «Нан». Нан, — повторила она, как будто это имя имело в себе что-либо магнетическое.
Вдруг она разразилась рыданиями. Было как-то трогательно видеть, как плакала эта гордая женщина. Она потеряла все свое величие и впервые проявила себя слабой женщиной.
— Эта презренная, — воскликнула она, — вмешалась между мною и ним. Она похитила у меня остаток любви моего мужа, она лишила его последнего призрака уважения к самому себе. Она виновна в его смерти.
— Вот! — воскликнула она, протягивая моему другу лист бумаги. — Читайте! Из этого письма я узнала, что ее имя Нан. Больше я ничего не знаю. Я случайно нашла этот листок несколько дней тому назад.
Теперь вы поймете мою холодность, мое презрение, которое вы, может быть, ложно истолковали, мою ненависть к человеку, который изменил мне ради какой-то подлой женщины.
Громко рыдая, она оперлась на плечо президента.
Стагарт ничего не отвечал.
Он прочитал письмо и передал мне его с многозначительным взглядом.
Вот содержание его:
Мой друг!
Тщетно я ждала тебя вчера. Неужели ты рассердился? Это было бы несправедливо, даже по-ребячески с твоей стороны. Разве я не женщина? И неужели я не могу иметь права быть любопытной?
Ты должен был бы понять, что я не ребенок. Что интересует тебя, интересует и меня. Итак, покажи мне, наконец, твои таинственные бумаги. Прежде всего, не сердись на меня. Ведь я знаю, что ты со мною связан навеки, что ты меня так же любишь, как любит тебя
Твоя Нан.
Стагарт некоторое время молчал, опустив голову.
Затем он сказал:
— Если вы позволите, мистрис Юнг, я осмотрю теперь комнату и оставленные вашим супругом бумаги. Мне было бы очень приятно, — обратился он к президенту, — если бы при этом присутствовали оба комиссара.
Друг мистера Юнга кивнул головой, позвонил и велел вошедшему слуге снова позвать полицейских.
— Вы не нашли никакого прощального письма от вашего мужа? — спросил мой друг мистрис Юнг.
Она покачала головой.
— Нет.
— Был ли перед вами кто-нибудь в этой комнате?
— Нет. Я первая вошла в нее, и первая обнаружила смерть мистера Юнга.
Стагарт кивнул головой и стал затем рассматривать письменный стол и всю обстановку комнаты.
Затем, лежа на полу, он начал выгребать своими выхоленными руками пепел из камина.
— Здесь недавно сожжена была целая масса бумаг, — заметил он и, схватив некоторые полусохранившиеся листки, бегло взглянул на них и быстро сунул их в свой портфель. Мало-помалу он вынул из кучи пепла несколько обуглившихся листков.
— Мистер Юнг, должно быть, сжег бумаги, — заметил один из комиссаров, — которые, вероятно, касались семейных обстоятельств. Вы придаете этому открытию особенное значение?
Мой друг, все еще лежавший на полу, повернул свое лицо к вопрошавшему и саркастически взглянул на него.
— Конечно, — ответил он затем. — Конечно, я придаю значение этому открытию. На одном из обгоревших листов я только что прочел имя, которое крайне возбудило мое любопытство. А что вы на это скажете?
Он поднес к лицу полицейского оттиск печати.
Тот покачал головой.
— Я не понимаю, что это такое.
Президент тоже взглянул на штемпель, но не мог объяснить его значение.
— Это тайная печать Белого дома, — сказал холодно Стагарт. — Я ее случайно знаю.
Затем он поднялся и подошел к мертвому, взял у него из руки револьвер и сталь его рассматривать.
— Были произведены два выстрела, — сказал он. — Револьвер системы Галанда, изготовлен в Нью-Йорке.
Он быстро поднял голову.
— Но что с вами? — спросил он президента, который смотрел на оружие широко раскрытыми глазами.
— Ничего! Положительно ничего, — ответил тот. — Мне что-то худо.
Стагарт испытующе смотрел на него.
— Вот, — сказал он, подавая президенту револьвер, — возьмите оружие. Оно принадлежит вам.
Президент смертельно побледнел.
— Вы думаете, — сказал он, — это оружие…
— Из вашей коллекции, — договорил Стагарт с ледяной усмешкой.
Президент взял в руку револьвер, с ужасом поглядывая на моего друга.
Мистрис Юнг с возрастающим беспокойством прислушивалась к словам Стагарта.
— Действительно, — сказал президент. — Действительно, я не могу отрицать — это оружие из моей коллекции.
— И вы не знаете, каким образом случилось, что мистер Юнг лишил себя жизни как раз вашим оружием?
— Нет. Я этого не знаю. Я крайне поражен этим случаем.
Оба комиссара записывали дословно весь разговор.
— Откуда вы узнали, что это оружие принадлежит мне? — спросил внезапно президент.
Стагарт улыбнулся.
— Я прочитал это на вашем лице, — сказал он.
— Вы умеете читать мысли человека? — спросил тот.
— Я кое-что смыслю в этом искусстве, которое, к слову сказать, требует только некоторого упражнения, — ответил Стагарт.
— В таком случае, — обратилась мистрис Юнг горячо к Стагарту, — вы, наверное, прочтете, что как я, так и мистер Буоб — так звали президента сыскной полиции — совершенно непричастны к этому несчастью.
Стагарт спокойно взглянул на нее, так спокойно, что и более хладнокровная женщина, чем мистрис Юнг, задрожала бы от волнения.
— Разве я высказал малейшую мысль, что вы в чем-либо виновны?
— Этого вы не говорили, — произнесла смущенно мистрис Юнг, — но различные случайности проливают странный свет на все дело. Я не знаю, чем я заслужила, что Господь посылает на меня такое наказание.
Мой друг, не отвечая на слова мистрис Юнг, вынул из кармана очки.
Он только недавно приобрел их у самого известного оптика Нью-Йорка. Они были сделаны по его заказу. Они являлись его изобретением и состояли из пяти вертящихся стекол различных цветов. Маленькая лупа увеличивала предметы в пять раз. С помощью этих очков, Стагарт начал еще раз осматривать всю комнату.
Он в третий раз обращал свое внимание на обстановку и на стены, так что это невольно бросилось мне в глаза.
Стагарт, видимо, что-то искал, то звено, которое недоставало в его цепи улик.
Вдруг взгляд его остановился на обоях.
Я последовал за ним взором.
Стагарт несколько раз покачал головой.
Лицо его приняло то решительное, мрачное выражение, которое указывало, что он уже недалек от преследуемой им цели.
Но как напряженно я ни следовал за взором моего друга, все же я не мог открыть ничего такого, что могло бы возбудить мое внимание.
— Я на свой собственный риск займусь этим делом, — сказал наконец мой друг, обращаясь к президенту. — Конечно, я не хочу сталкиваться с полицией в деле розысков и поэтому попрошу, чтобы меня заблаговременно предупреждали о всех шагах властей.
Мы расстались.
Стагарт поднес дрожавшую руку мистрис Юнг к своим губам и затем быстро последовал за мной.
Мы вернулись в нашу гостиницу.
— Страшно запутанная история, — сказал я, когда мы сели за обед.
— Как так? Для меня она совершенно ясна, — возразил мой друг.