Поэтому ее оправдают.
Так оно и случилось.
Ввиду того, что большинство присяжных высказалось за невиновность Нан, она была оправдана.
Вечером того же дня, все 13 000 мест театра в саду «Мадисон» были заняты публикой, готовившей преступлению шумный триумф.
Четыре года спустя мы встретились с Нан в Баден-Бадене. Она стала еще прекраснее и смеясь рассказывала мне, что несколько недель тому назад из-за нее застрелился один русский князь.
Она непринужденно протянула моему другу руку.
— Война кончилась, — произнесла она со смехом, смотря Стагарту глубоко в глаза. — Знаете ли вы, что я вас любила и что я вас никогда не забуду?
Мой друг ответил улыбкой на ее горячий взгляд.
— Это интересно, — проговорил он. — Почему же вы меня никогда не забудете?
— Потому что вы первый мужчина, которого я встретила до сих пор, — ответила Нан, быстрым движением приподнимая свой шлейф.
Парижские хулиганы
В четвертом этаже одного дома Антуанского предместья Парижа 7 декабря 1907 года разыгралось следующее:
Когда швейцариха отправилась передать madame Марион, как звали квартирантку, полученную на ее имя корреспонденцию, никто не открыл ей дверь, несмотря на то, что она усиленно звонила несколько минут.
— Madame Марион, должно быть, еще спит, — раздался голос из коридора. — Она вчера вернулась домой очень поздно, притом к ней потом еще пришел гость.
— Гость? Вернулась домой очень поздно? — произнесла швейцариха с крайним удивлением и обратилась к говорившей это женщине лет сорока, занимавшей вместе со своим мужем и двумя взрослыми дочерьми квартиру напротив.
— Но ведь я об этом, madame Пино, ничего не знаю. Я видела, что madame Марион вернулась домой около семи часов вечера.
— Она вышла еще раз.
— Это едва ли возможно и совершенно не соответствует ее привычкам.
— И все-таки это так, — стояла на своем госпожа Пино, тогда как злая улыбка появилась на ее лице. — К чему же мне утверждать неправду? Я стояла здесь, у окна, и видела отлично, как она вышла и затем вернулась.
— Разве вы так интересуетесь образом жизни госпожи Марион? — спросила швейцариха довольно ядовито, так как она была крайне недовольна тем, что какая-то квартирантка была более осведомлена о привычках своей соседки, чем она, царица дома и охранительница добрых нравов.
— Зачем же мне интересоваться специально госпожой Марион? — возразила немного смущенно госпожа Пино и сделала маленькую паузу, как бы придумывая подходящий ответ.
Затем она проговорила с напускным равнодушием:
— Я отношусь совершенно равнодушно к госпоже Марион. Ее личность не представляет для меня ни малейшего интереса, но ее образ жизни не был всегда безупречен. О, я знаю, — воскликнула она, когда швейцариха, видимо, собралась прервать поток ее речи, — я знаю, что вы хотите сказать. Конечно. Она разыгрывала из себя даму. Никаких прямых улик против нее не было. Но знаете ли вы, что когда она сходила с лестницы, все перешептывались. Сколько раз ее посещали мужчины!
— Это извращение фактов! — выкрикнула швейцариха, с горячностью защищавшая честь своей жилицы, которая чаще всех других давала ей на чай. Это ложь! Кроме г. Мервильяка и его друзей, ее никто не навещал.
— И этот господин Мервильяк был ее любовник.
— Ну и что же? Кто может ей это запретить? Она вольна поступать так, как хочет, тем более что недостойный муж ее своим гнусным поведением предоставил ей полную свободу действий.
— Это еще подлежит вопросу, дорогая моя, — продолжала госпожа Пино едким тоном. — У вас крайне оригинальные взгляды. История о «друзьях» господина Мервильяка крайне подозрительна. Недаром она находилась в сношениях с каторжником.
— Он невинен, — ответила швейцариха уже не таким самоуверенным тоном.
— Невинен! Как бы не так. Присяжные признали его виновным в убийстве и этого довольно.
Швейцариха, очевидно, не хотела больше разговаривать на эту тему, так как она сказала с принужденной вежливостью:
— Расскажите же мне, госпожа Пино, когда именно госпожа Марион вышла вчера еще раз из дома и какое это имеет отношение к тому посещению.
— Ага! — воскликнула с торжеством госпожа Пино. — Видите, вы тоже этим заинтересовались. И вы совершенно правы, дорогая моя. Вы должны интересоваться образом жизни ваших жильцов. У меня ведь две взрослые дочери и мне поневоле приходится быть особенно щепетильной.
Швейцариха хотела ответить, что у госпожи Пино только потому подобные моральный принципы, что дочери ее вели довольно безнравственный образ жизни, который она старалась прикрыть лицемерием, но она замолкла и решила воспользоваться более благоприятным случаем, чтобы отомстить госпоже Пино за сказанные ею сегодня дерзости.
— О! — воскликнула госпожа Пино, понизив свой голос до шепота, — госпожа Марион отлично знает все ваши привычки, дорогая моя. Она знает, что вы ровно в 8 часов вечера бежите через дорогу в лавку Лаведура за бутылкой вина.
Швейцариха приподняла брови.
— Это длится две минуты.
— Их достаточно, чтобы незаметно выйти из дома, — возразила госпожа Пино. — Как раз сегодня в восемь часов вечера она вышла туда из дома, закутанная в черную вуаль.
— А какое это имеет отношение к посещению?
Госпожа Пино насмешливо улыбнулась.
— Подумайте-ка, моя дорогая, когда вы оставили дом без присмотра во второй раз?
— Около десяти часов, перед тем, как идти спать. Я отправилась на чашку кофе к Лаведуру и находилась в отсутствии не более десяти минут.
— В промежуток этого времени госпожа Марион вернулась домой с мужчиной.
— Что вы говорите!
— И так как она, очевидно, знала, что вы ежедневно в десять часов вечера отправляетесь на чашку кофе к вдовцу Лаведуру — впрочем, надо признаться, что он очень интересный мужчина, — значит, так как она была отлично знакома со всеми вашими привычками, то ей легко было выполнить свой план и выпустить этого мужчину незаметно из дома в одиннадцать часов вечера, когда вы в третий раз отправляетесь с визитом к Лаведуру.
Швейцариха, вдова лет сорока, здоровая, краснощекая женщина с живыми черными глазами, в том возрасте, когда француженки тяжелее всего переносят свое вдовство, побледнела от гнева.
Но так как она не могла ничего ответить на справедливые, в сущности, слова жилички, то она проговорила только: «так, так» и повернулась, чтобы еще раз позвонить в квартиру Марион.
— И какой же шум у нее был в квартире, — продолжала госпожа Пино, выходя на площадку лестницы, тогда как до сих пор она стояла в дверях своей квартиры, — такой был шум, что можно было подумать, что ее убивают.
— Как выглядел этот человек? — спросила швейцариха.
— Он был высокого роста и, видимо, очень сильный. Когда он говорил, его голос можно было принять за раскаты грома.
— Во всяком случае, я поговорю об этом с госпожой Марион, — произнесла швейцариха и направилась к противоположной двери.
В этот момент внизу раздался звонок.
Когда швейцариха наклонилась над перилами, она увидела, что наверх по лестнице идет человек, очень неважно одетый.
— Госпожа Марион дома? — крикнул он на площадке второго этажа.
— Боже всемогущий! — воскликнула госпожа Пино, заглядывая вниз через плечо швейцарихи, — да ведь это каторжник.
И с криком ужаса бросилась она в свою квартиру, громко захлопнув за собою дверь.
Между тем маленького роста, худощавый человек добрался до четвертого этажа.
Наружность его не внушала большого доверия.
Его потертый костюм был весь покрыт грязью. Так как на улицах лежал снег, то можно было вывести заключение, что костюм его не чистился несколько недель. Пряди черных нечесаных волос выбивались из-под шляпы, и подбородок был, видимо, давно небрит.
— Свят! свят! — прошептала швейцариха, опираясь на перила. — Это вы?
— Да, я, — засмеялся человек.
Это не был неприятный смех.
— Я, Генри Мервильяк, которого погубило французское правосудие, потому что… Впрочем, вас это не касается. Дома госпожа Марион?
— Я полагала, — проговорила швейцариха, старавшаяся выиграть время, чтобы собраться с мыслями, — я полагала, что вы присуждены к семилетнему тюремному заключению.
— В первой инстанции, да. Посмотрим, что скажет высший суд. Пока я еще под следствием.
— Но ведь вы на свободе?
— Совершенно верно. Меня вчера выпустили на свободу по ходатайству моего защитника, и я останусь на свободе до нового разбирательства моего дела; явились доказательства моей невиновности.
— В таком случае, желаю вам от всего сердца счастья, — проговорила она и протянула Мервильяку руку. Сердце ее колотилось, так как ее пугали его неприятный взгляд и злая усмешка.
— Благодарю вас! — ответил Мервильяк. — Теперь позвольте мне позвонить.
Он с силой дернул ручку звонка у квартиры госпожи Марион.
Но опять-таки никакого ответа не последовало.
Швейцариха, которая в этот момент без всякой задней мысли смотрела на хорошо знакомого ей посетителя, увидала, как он побледнел. Рука его так дрожала, что он едва мог схватить звонок, чтобы позвонить еще раз.
— Она убита, — прошептал он.
Швейцариха содрогнулась.
— Но, г. Мервильяк, вы с ума сошли! Ведь очень часто случалось, что госпожа Марион не сразу отворяла дверь на звонок.
— А я вам говорю, что ее убили! — закричал Мервильяк и налег всем телом на дверь, которая, однако, не поддалась его усилиям.
— Сходите за слесарем! — приказал Мервильяк швейцарихе, — а я подожду здесь.
Она побежала за слесарем.
Мервильяк оставался несколько минут в нерешительности перед дверью квартиры Марион, затем, внезапно решившись, он бросился со всех ног вниз по лестнице.
В подъезде он столкнулся с городовым, которого сопровождали швейцариха и слесарь.
— Вот этот господин, — сказала швейцариха.
Мервильяк хотел быстро прошмыгнуть мимо городового.