— У него черные волосы, — ответил он.
— Нет, здесь, у меня, — продолжал мой друг, — два волоса совершенно разных цветов. Один белокурый, а другой черный. Так как у матери Мазингера седые волосы, то очень странно, откуда появился этот светлый волос.
Он осторожно спрятал волосы в свой бумажник.
— Это второе указание, которое значительно облегчает нашу задачу.
— Но ведь это — это удивительно! Поразительно! — вырвалось у полицейского комиссара. — Вы великий мастер, граф. Я не думаю, чтобы какому-нибудь полицейскому пришло в голову осмотреть эту щетку.
— Когда борешься с людьми, необходимо не опасаться их хитрости, а рассчитывать на их слабости, которые являются нашими союзниками. А тщеславие, франтовство, является одной из главных слабостей человека.
Он подал мне знак, и я вынул маленькую фотографическую камеру, которую мы всегда носили с собой, так как она уже не раз оказывала нам неоценимые услуги.
На этот раз моему другу потребовалось довольно много времени, чтобы снять отпечатки пальцев. Освещение не было нам благоприятно и поэтому Стагарту пришлось сделать несколько снимков.
Между тем полицейский комиссар занес в протокол все, что выяснил мой друг.
Наконец Стагарт несколько раз кивнул головой. Очевидно, он был вполне удовлетворен.
— Оттиски пальцев получились совершенно ясные. Я полагаю, что мы можем быть вполне удовлетворены результатами нашего исследования.
— Я тотчас же доложу о них моему начальству, — объявил комиссар. — Вы открыли перед нами совершенно новые перспективы, и я думаю, что сыскной полиции будет теперь нетрудно продолжать расследование по уже найденному указанию.
— Будем надеяться, — проговорил Стагарт, причем на лице его появилось хорошо знакомое мне выражение сомнения.
— Хотел бы попросить вас, — прибавил Стагарт, — сообщить матери покойного, что мне необходимо с нею переговорить. Я должен еще выяснить некоторые важные обстоятельства.
— С удовольствием, — произнес комиссар и поспешил к матери Мазингера.
Через несколько минут он вернулся, объявив, что мать покойного ждет нас в гостиной в первом этаже.
Оба этажа соединялись между собой как наружной лестницей, так и внутренней винтовой, шедшей прямо из коридора первого этажа в комнаты второго.
В то время, как мы шли наверх по лестнице, устланной линолеумом, мой друг внимательно ее осматривал.
Но никаких следов не было видно.
Мы поднялись во второй этаж, где нас в коридоре уже ждала мать Мазингера.
Очевидно, ее уже известил комиссар о результатах предпринятого моим другом расследования, так как она смотрела на Стагарта с выражением крайнего удивления, смешанного с почтением.
— Будьте любезны следовать за мной в гостиную, — проговорила она.
Мы вошли в комнату, которая очевидно была просторнее всех других.
На всей обстановке этой комнаты лежал отпечаток уютной простоты.
Это была обычная гостиная семейства среднего круга, с фамильными фотографическими карточками на стенах и старинной мебелью, расставленной в симметрическом порядке.
— Я вас не задержу долго вопросами, — объявил Стагарт, — но вы должны ответить на них с полной правдивостью. Я надеюсь, что вы имеете ко мне доверие и в страшном несчастии, поразившем вас, значительным для вас утешением явится сознание, если этот факт будет доказан, что сын ваш не наложил на себя руки.
Старуха молча кивнула головой и заплаканные глаза ее снова наполнились слезами.
Она нервно перебирала складки своей юбки и покорно склонила голову.
— Вы вдова? — спросил граф Стагарт, положив на стол свою записную книжку.
— Да. Вот уже пятнадцать лет.
— Вашему сыну было…
— Двадцать шесть лет.
— Вы получаете пенсию?
— Да. Так как мне помогают родные, то мы могли жить вполне безбедно и я могла дать образование моему сыну.
— Он недавно кончил технологический институт?
— Да. Ему было предложено выгодное место инженера в африканских колониях.
— Он его принял?
— Нет. Он колебался до последней минуты. Он усиленно работал над одним изобретением, которое, по его словам, должно было принести ему и славу и деньги. Вообще, в последнее время он сильно изменился. Прежде у него был открытый и веселый характер. Теперь же он стал замкнутым в себе, скрытым и молчаливым. Он часто запирался в свою комнату на несколько дней и я виделась с ним только за столом.
Все мои увещания ни к чему не привели.
Он не изменился, и мне удалось только выпытать у него, что он работает над каким-то важным изобретением.
— Вероятно, в области химии, — заметил Стагарт.
— Нет, — ответила старуха с глубоким вздохом. — Ведь у него не было лаборатории, и он всегда работал в своей комнате. Должно быть, это изобретение не имело связи с его профессией и я убеждена, что именно оно явилось причиной несчастья.
Я предчувствовала, что дело добром не кончится.
Но он повторял всегда одно и то же:
— Я хочу разбогатеть, мама! Быстро разбогатеть!
Затем я должна вам признаться, что у него всегда было очень много денег; откуда он их брал, оставалось для меня тайной. Они появились у него с того времени, как он перестал ночевать дома.
— А! это очень важно, — прервал ее Стагарт, — значит, он проводил ночи вне дома.
— Да. Он часто уходил в одиннадцать часов вечера и затем возвращался в пять, а иногда и в шесть и семь часов утра.
— Вы не знаете, где он проводил ночи?
Старуха покачала головой.
— Я не могла ничего узнать.
— Вы не обращались к нему с вопросами по этому поводу?
— Как же, очень часто. Но он всегда отвечал очень уклончиво. Однажды он объявил мне, что поступил в члены какого-то клуба.
Стагарт записал ее показания и при этом занес в книгу и свои предположения.
— В этом доме есть еще и другие жильцы? — спросил он дальше.
— В третьем этаже живет молодая чета французов, а в четвертом, в котором, собственно говоря, имеются всего две мансардных комнаты, живет портниха.
— Я был бы вам очень обязан, — проговорил, поднимаясь, Стагарт, — если бы вы мне показали комнату вашего сына.
Старуха указала рукой на дверь.
— Вот она. Вы можете пройти в нее.
Мы вошли в соседнюю маленькую комнату, убранную просто, но со вкусом.
Платье убитого лежало еще так, как его нашли сегодня утром.
Кровать была смята, но ничто не указывало на какую-нибудь борьбу.
На стенах висели фотографии родственников и знакомых дам убитого.
Стагарт внимательно осмотрел всю комнату, заглянул во все углы.
Я видел, что на лице его появилась выражение досады.
Он покачал несколько раз головой, видимо, не скрывая своего разочарования.
Вдруг он подошел к окну.
Глаза его заблестели, лицо его прояснилось, и выражение торжества блеснуло в его взгляде.
Я подбежал к нему и взглянул по направлению его взора.
Но Стагарт смотрел в глубоком раздумье в пространство и так как я видел, что теперь не время расспрашивать, то я ломал себе голову, что же именно могло его так приятно поразить.
Но я не нашел ничего.
Стагарт обернулся и подошел к старухе.
— Благодарю вас, госпожа Мазингер, — сказал он, протягивая ей руку. — Я сделаю все, что только в моих силах, для того чтобы выяснить это темное дело и доказать вам, что сын ваш не был самоубийцей.
Старуха разрыдалась и мы молча вышли.
— Мы должны еще осмотреть труп, — проговорил Стагарт, выходя со мной на улицу. — Я не могу себе представить, чтобы на трупе не было каких-нибудь следов, которые послужили бы нам для разъяснения этого загадочного убийства.
— Ты, значит, не веришь больше в самоубийство Мазингера? — спросил я.
— Конечно, нет.
— Но ведь он должен был защищаться, когда его клали в печь?
— Вероятно, — ответил Стагарт, — если только его предварительно не усыпили каким-нибудь наркотическим средством.
Мы скоро доехали до морга, и сторож привел нас в комнату, в которой находился труп несчастного.
Он лежал со скрещенными на груди руками, покрытый несколькими венками из роз и хризантем.
Раны от ожогов на лице производили ужасное впечатление и на лице его застыло выражение страшной боли, которую, очевидно, испытывал убитый. Все черты лица были искажены, рот был открыт, глаза глубоко впали.
Я не имел силы долго смотреть на изуродованный труп и сел в сторонке, в то время как друг мой исследовал труп.
Прошло некоторое время.
Наконец, Стагарт повернулся к выходу.
— Ну, что же? — спросил я. — Нашел ты что-нибудь, могущее пролить свет на это преступление?
— Нет, — ответил задумчиво мой друг. — Тело убитого не носит на себе никаких повреждений, конечно, исключая раны от ожогов. Наркотическими средствами, по-моему, он не был усыплен; если бы ему в рот сунули затычку, чтобы помешать ему кричать, то это было бы видно по вздутию нёба. Ничего этого нет.
— Значит, мы стоим перед загадкой? — спросил я.
— Вовсе нет, — ответил Стагарт. — До сих пор достоверно то, что он не был силой втащен в ванную. Теперь, значит, необходимо установить, какие мотивы побудили его отправиться в ванную и добровольно всунуть голову в печку.
— Так, значит, все-таки самоубийство! — воскликнул я.
Стагарт закурил сигаретку.
— И да и нет! — проговорил он. — Но не будем больше говорить об этом. Я бы хотел теперь пройтись по Тиргартену и затем отправиться домой, так как мне завтра нужно будет рано выйти из дома.
Я согласился.
Стагарт крикнул извозчика, и мы отправились в Тиргартен.
На следующее утро друг мой вышел из дому уже в 4 часа утра и вернулся домой только на следующее утро в тот же час.
Теперь начался период его упорной, энергичной деятельности.
Он пропадал по целым дням.
Однажды я увидал, что он составлял какой-то странный чертеж.
Чертеж этот был следующий:
В клетках находились фотографические снимки тех оттисков, которые Стагарт нашел на зеркале ванной.