Тайна музея восковых фигур — страница 14 из 35

Так. Повесила трубку. Кажется, рассердилась. Значит, это не шутка: мисс Анжела Паризини, кассирша Музея восковых фигур, получающая за свою работу гроши, живет среди нью-йоркских миллионеров!

Риверсайд Драйв… Я представил себе набережную Гудзона в том месте, где начинались красивые бульвары с аккуратно подстриженным кустарником и нежным светло-зеленым ворсом газона. Но, странное дело, стоит подумать о Риверсайде, как немедленно в памяти возникает фигура дородного полисмена. Несколько снисходительно и небрежно он направляет и останавливает потоки машин. Их шины липнут к политому гудроном асфальту и шипят, как лопающиеся пузырьки морской пены. Невысокие особняки миллионеров — тихие и таинственные, как чужеземные посольства, — удобно расположились вдоль набережной. От свинцово-грязных вод Гудзона их надежно прикрывают широкие, стерильно чистые бульвары без дорожек для пешеходов. Так тише и спокойнее. Надо сказать, что жители особняков Риверсайда больше всего на свете ценят тишину и спокойствие. Здесь, в самом сердце крикливого и шумного Нью-Йорка, совершенно немыслимы громкие звуки. Здесь не слышно даже смеха и криков детей. И уж никому не придет в голову назначить на этой улице встречу с приятелем.



Массивная дубовая дверь обита сверкающей бронзой. Головы оскаленных львов навевают сонливую скуку. Двери долго не открывают, хотя с той стороны слышны спокойные шаги и приглушенный голос. Наконец появляется швейцар. Это гигантского роста негр в великолепной униформе, сверкающей золотом ярче, чем мундир чилийского адмирала. В огромной руке до смешного маленьким кажется поднос, который он протягивает с таким видом, словно оказывает мне великую честь.

Я извлек из кармана свою визитную карточку.

— Мисс Паризини дома?

Негр медленно поднял лицо, спрятал руку с подносом за спину и посмотрел на меня с любопытством.

— Рядом дверь. — Он кивнул на выход и двинулся на меня всей своей громадой. — Через черный ход, сэр, прошу вас, через черный ход…

Вот оно что! Значит, мисс Паризини живет в одной из комнат на чердаке этого дома. Обычно такие помещения занимает прислуга…

На чердак вела крутая, довольно узкая лестница. На самом верху было жарко и душно. Вероятно, от близости железной крыши. Длинный темный коридор упирался в единственную дверь. Звонка не видно. Я постучал.

Мне открыла сама мисс Паризини. Я ее сразу узнал, хотя только однажды видел ее фотографию в газете. Несколько выше меня, худая горбоносая женщина, лет сорока, высунулась в дверь, как это обычно делают, когда не хотят, чтобы пришелец вошел в квартиру. Потное лицо и подвязанный фартук говорили о том, что я оторвал ее от уборки.

Она мне сразу не понравилась, эта женщина. Может быть, поэтому я не почувствовал перед ней никакой неловкости.

— Хэлло, мисс Паризини, — сказал я довольно развязно. — Мне кое-что нужно уточнить по делу убийства в Музее восковых фигур. Видите ли, я представитель…

— Все, что мне известно, — перебила меня кассирша, — я рассказала вчера тому толстому полицейскому инспектору, который занимается этим делом.

— Вот как! — удивился я прозорливости Карригана. — Значит, он уже знает про ваш разговор с Рамоном Монтеро…

— Про какой разговор? — Она вдруг опустила плечи и как-то вся сжалась. — Что вы говорите?..

— Накануне убийства. Возле его дома, вечером… Что с вами? Вам нехорошо?

Мисс Паризини стояла передо мной мгновенно побледневшая. Голова ее медленно клонилась на грудь.

— Анжела, кто там? — раздался за дверью раздраженный мужской голос.

Женщина вздрогнула и зашептала, глядя на меня умоляющими глазами:

— Ради бога, потом, потом! Приходите через полчаса. Он скоро уйдет…

— Я тебя спрашиваю, кто там! Ты слышишь меня или нет? — повторил голос с нарастающей угрозой.

Чувствуя себя причиной назревающего семейного скандала и сообразив, что еще не представился, я громко сказал:

— Я сотрудник газеты…

Женщина почему-то заговорщически кивнула мне головой и, открывая настежь дверь, крикнула внутрь помещения:

— Да, да, Чарли, это из газеты, слышишь — из газеты! — И, обращаясь ко мне с жалкой улыбкой на все еще бледном лице, она слишком громко и слишком любезно пригласила меня войти, но, когда я проходил мимо нее, прошептала: — Умоляю вас, господин инспектор, ни слова при нем! Ни слова! Он скоро уйдет, и тогда я вам все расскажу…

Хм! Все чаще и чаще меня принимают за полицейского инспектора. Я к этому уже начинаю привыкать. Вот и сейчас. Но почему эта женщина так боится полиции? Впрочем, терпение. Ведь она обещала все рассказать, когда «он» уйдет…

Подгоняемый любопытством, я решительно вошел в комнату вслед за мисс Паризини.

«Он» оказался тщедушным, лысеющим человечком в лакированных ботинках. Встретил он меня молчаливым поклоном, показывая раскрытой ладонью на стул. Лицо стертое, неприметное. Прежде всего обращала на себя внимание его одежда. На нем был безукоризненно выутюженный смокинг. Крахмальный воротничок ослепительной белизны подпирал дряблую кожу выбритого до синевы подбородка. Этому человеку могло быть лет тридцать пять, сорок. Его подчеркнуто щеголеватый вид совсем не гармонировал с обстановкой комнаты, заставленной самой разнообразной мебелью, какими-то тюками и ящиками. Когда я сел, он посмотрел на меня спокойно и как-то вопросительно своими большими, словно с другого лица, внимательными глазами. Черные блестящие усики резко оттеняли серые, бескровные губы. Мне сразу показалось, что я уже где-то видел этого человека.

— Познакомьтесь, — запинаясь, произнесла мисс Паризини. — Это мистер Ларроти. Чарлз Ларроти…

— Очень рад, — сказал я и представился.

— Простите, вы из какой газеты? — Он наклонил вопросительно голову.

Я ответил. Потом он спросил меня, прибыл ли со мной фотограф, и после каждого моего ответа понимающе и одобрительно кивал головой и взмахивал ресницами.

Вскоре я поймал себя на том, что внимательно изучаю его телосложение: смог бы он пролезть через узкие окна музея? Да, смог бы! Рост — приблизительно пять с половиной футов. Тоже подходит. И цвет волос… Но почему он мне так знаком? Где я его мог видеть? И этот его странный наряд… Черт возьми, очевидно, надо действовать, как это сделал бы на моем месте самый заурядный репортер.

— Простите, вы родственник мисс Паризини? — перешел я в наступление.

— Да… В некотором роде.

— Это мой жених! — И, словно для того чтобы доказать это, мисс Паризини подбежала к человеку и взяла его под руку.

Он весьма нелюбезно отстранил ее и тщательно отряхнул рукав смокинга.

— Осторожно, — сказал он ледяным тоном. — Ступай принеси мистеру Мак Алистеру свою фотографию. Возможно, она ему понадобится. Только не ту, где ты в шляпе… И не болтай глупостей. Отвечай только на вопросы и думай, о чем говоришь.

Я был удивлен презрительным тоном, которым этот «жених» разговаривал со своей «невестой». Она явно боялась его и, качая головой, раболепно твердила:

— Да, Чарли. Да. Не беспокойся, Чарли…

— Я сожалею, сэр, что не смогу присутствовать при вашей беседе. Дела! Но я вас очень прошу: напишите о нас в газету что-нибудь эдакое… Ну, вы сами понимаете, сэр: кто в наши дни не мечтает стать известным? Известность — это не только слава, но и бизнес. Конечно, если повести дело как следует…

— Видите ли, — остановил я его, — моя миссия…

— Чарли, — перебила меня женщина, — ты опаздываешь.

Он остановил ее властным жестом и, слегка наклонившись, как-то знакомо произнес:

— Что прикажете, сэр?

Мисс Паризини за его спиной делала мне отчаянные знаки и умоляюще закатывала глаза. Бедняга думала, наверное, что я «разоблачусь» перед ее женихом как полицейский.

— Я хочу сказать, — продолжал я, — что моя миссия иногда позволяет мне быть полезным тем, о ком я пишу.

— Очень хорошо, сэр, — сказал с новым поклоном жених.

И я вдруг догадался: ну конечно же, это официант!

Передо мной самый обыкновенный, вышколенный официант. Он и стоит так, будто принимает заказ…

— Чарли… — Невеста робко показала глазами на часы.

— Извините меня, сэр, я очень спешу. — Он изящно поклонился, но руку подал мне как-то неуверенно, несмело. Свою невесту он поцеловал в щеку холодным, равнодушным поцелуем.

Как только за ним закрылась дверь, мисс Паризини сложила руки под подбородком и бросилась ко мне в отчаянии:

— Ради бога, сэр! Я вам все, все расскажу… Я расскажу вам то, что никогда никому не говорила. Только умоляю об одном: пусть мистер Губинер ничего не узнает. Иначе я погибла, погибла! Я не хотела никому делать зла, сэр! Обещайте мне, ради бога, обещайте, что ничего не скажете мистеру Губинеру. Вы ведь тоже человек, господин инспектор, и тоже дорожите своим местом!

Я был совершенно ошеломлен. Мало того, я просто испугался: вот сейчас все выяснится. Сию минуту я услышу из уст мисс Паризини правду о том, кто и почему убил Рамона Монтеро. А может быть… Черт возьми, а может быть, убийца она сама, мисс Паризини? Или ее жених?.. Что же тогда делать? Предать их в руки полиции? Но как это сделать? Как это вообще делается?.. Фу ты черт! Зачем я только сюда пришел?

«Вот теперь и выпутывайся! — злорадно твердил мне внутренний голос, тот самый голос, которого я последние дни почти перестал слушаться. — Уйди отсюда или останови эту женщину, пока не поздно. И не строй из себя сыщика — это плохо кончится!»

Но было уже поздно. Мисс Паризини не заметила моего смятения, а молчание приняла за готовность слушать ее исповедь.

Сначала сбивчиво и отрывисто, но потом все более и более складно она принялась рассказывать:

— Я… Я знаю, что нехорошо про покойников говорить плохое, но, видит бог, это все из-за него. Я всегда терпеть не могла этого человека. Он был злым, бесчувственным каким-то. И никого, кроме себя, не любил. Даже собственных детей… Вы понимаете: сына, родного сына хоронили, а он стоит в церкви с таким видом, будто не отпевание идет, а свадьба. Я сама видела. Нарочно пошла на него посмотреть. Жену на руках вынесли, а он… О! У этого человека в груди был камень вместо сердца. И я решила его проучить… — Ее глаза сузились и бескровные губы вытянулись в тонкую, прямую лин