– Давайте-ка я попробую решить эту проблему, – неожиданно предложил свой собственный выход из положения, вроде бы глуповатый, но, как оказалось, очень мужественный служитель баранки и ножных педалей (газа-тормоза-сцепления). – В одиночку… Возьму трёхлинейку и…
– Да куда тебе с такой-то гаргарой? – возмущённо откликнулся Цанава. – С ней даже не развернуться в тесном коридоре.
– Тогда… Одолжите мне свой наган… Так сказать, на время!
– А твой где?
– Там, где и был, – в наркомовской оружейке. Зачем он мне? Ещё потеряю – вы ж шкуру с меня спустите и глазом не моргнёте…
Цанаве всё это не очень, похоже, нравилось, но и другого выхода он явно не видел.
– На, держи… Наградной… «Большевик»[25], между прочим, называется.
– Вот это да! – восхитился водитель. – Такого чуда мне даже в руках держать не приходилось.
– Что ж, возрадуйся. Насладись немного комиссаровой, не имеющей границ, добротой.
– Спасибо, Лаврентий Фомич. И знайте: я вас никогда не подведу, не подкачаю.
– Верю, друг мой. Да и вообще… С такой «волыной»[26] опозориться – величайший грех… перед родной советской властью!
– Всё – пошёл! – И неожиданно попросил: – Благословите меня, батюшка, чтобы с честью оправдал высокое доверие!
Цанава недовольно поморщился, но ничего не сказал, зато вконец растерянный ксёндз засомневался:
– А это ничего, что вы – чекист, безбожник, а я – католический священник? Не по правилам как-то…
– А вдруг поможет?
– Ну раз так… Благословляю, сын мой!
Водитель рванулся было к двери, но нарком остановил его:
– Остынь, дружище. – И обнял за плечи. – С кондачка такие дела не делаются.
– А как делаются? – растерялся Василий и зачастил: – Простите мою неосведомлённость, товарищ нарком! Мне ведь, если честно, ещё ни разу не доводилось принимать участие в подобных мероприятиях…
– Поэтому слушай внимательно мой инструктаж и принимай, как говорится, к сведению.
– Есть.
– Значит, так… Входишь в дом – и первым делом орёшь: «Всем лежать, руки за головы!» Если вдруг нарвёшься на сопротивление, стреляй без промедления. Мы с профессором тем временем несём дежурство на улице. Чтобы в случае малейшей опасности, немедленно прийти тебе на помощь…
– Понял… – До шофёра наконец дошло, что его рискованная инициатива может закончиться совсем не тем результатом, на который он изначально рассчитывал.
Осознав это, Василий как-то потускнел и, похоже, растерял былую храбрость. Облизнув внезапно пересохшие губы, он попросил:
– Только долго не тяните, сразу начинайте лупить на поражение. Детки у меня малые, жонка их сама на ноги вряд ли поставит…
– На поражение никак нельзя, – сочувствующе развёл руки Плечов, сокрушаясь, видимо, по поводу того, что не может осуществить свои тайные желания. – Он, гад, нам живой нужен…
– Уверен? – как-то уж больно недоверчиво покосился на секретного агента Лаврентий Второй.
– На все сто! – мрачно заверил Ярослав.
– Ну что ж… – Цанава нервно дёрнул щекой и повернулся к водителю: – Товарищ сержант госбезопасности!
– Я…
– Вот теперь – вперёд!
Выкрикивая что-то неразборчивое до ужаса противным и главное – страшным, как ему самому казалось, голосом, шофёр решительно ворвался в сени, где для пущей убедительности (но скорее просто для собственной храбрости!) несколько раз пальнул из «маузера» в воздух, и «полетел» дальше, в глубь дома…
Однако не успел Ярослав медленно досчитать до десяти, как Василий уже без лишней помпы вернулся назад, к своим соратникам. Точнее, вышел из двери и с отрешённым видом опустился на грязное крыльцо, не выпуская из рук драгоценную комиссарскую «волыну».
– Увы, но там, акрамя гаспадыни[27], никого нет! – обронил он донельзя печально.
Практически сразу после этих слов над ним нависла крупная женская фигура в каком-то уму непостижимом балахоне: то ли в пеньюаре, то ли в обычном повседневном сарафане – хрен их, этих баб, поймёт.
– Ну?! – «красотка» упёрла руки в крутые бока и, уставившись в переносицу кавказца (тот единственный был в форме, а, значит, по наивному, но почти всегда безошибочному бабскому наитию, и являлся самым главным во всей компании!), принялась ожидать ответа.
– Где Марек? – растерянно выдавил ксёндз.
– А мне откуда знать? – удивлённо выплюнула ответ гром-баба, как мысленно окрестил её Ярослав.
– Отставить, гражданочка, – Лаврентий Фомич привычно начал прибирать инициативу к своим рукам.
– Люба…
– Что, Люба?
– Звать меня так…
– А… Любушка-Любаша… Идёмте в избу, я вам задам несколько вопросов. А вы напишите объяснение. Надеюсь, чернила у вас есть?
– Нет. Только карандаш.
– Пойдёт! – Цанава деловито достал из планшета чистый листок бумаги и следом за хозяйкой переступил порог её жилища.
При этом обернулся и приказал оставшимся на улице товарищам:
– Прошу нас не беспокоить! Как минимум – четверть часа, ясно?!
– Так точно! – отрапортовал за всех Василий.
19
– Пошли, пан отче, прогуляемся! – решил не терять зря времени Плечов.
Ведь ему предстояло ещё очень многое узнать из уст настоятеля храма Сердца Иисуса. А когда в следующий раз удастся погутарить с ним вот так запросто – без лишних свидетелей, с глазу на глаз?
То-то же…
Точной даты никто не обещает.
– С удовольствием! – бесконечно устав от вообще-то не самого продолжительного общения с наркомом, поспешно согласился с предложением родственной интеллигентской души Сейловичский пастор. – А вопрос, сын мой, мне можно задать?
– Не возражаю.
– Пан… Простите, товарищ Цанава назвал вас профессором. В какой, если не секрет, сфере, области, ипостаси?
– Философской.
– Выходит, мы с вами практически коллеги? – длинноногий ксёндз подобрал сутану, дабы не грязнить её нижний край (босые ступни при каждом новом шаге чуть ли не по щиколотки проваливалась в тёплый жёлтый песок) и заторопился в сторону своего прихода с такой скоростью, что бедный Яра едва успевал за ним.
Но вести диалог – не забывал.
– Согласен. Любой священнослужитель, богослов – наш брат. Только вы, пожалуйста, о таких моих выводах больше никому не распространяйтесь.
– Почему?
– Уж больно неоднозначные отношения сложились в последнее время между нашей рабоче-крестьянской властью, которой лично я искренне симпатизирую, и христианскими церквями, в особенности – католической.
– Хорошо, что вы это понимаете… – Ксёндз вдруг резко остановился и, дождавшись основательно отставшего попутчика, взял учёного под руку. – Кстати, как вас по батюшке? Извините, запамятовал.
– А как ещё может быть на святой Руси? Естественно – Иванович.
– И что вы заканчивали, уважаемый Ярослав Иванович?
– МИФЛИ.
Рядовым гражданам, живущим на периферии, даже довольно образованным, эта аббревиатура обычно ничего не говорила, но собеседник нашего главного героя почему-то вдруг резко изменился в лице, что конечно же не ускользнуло от внимания Плечова.
Похоже, что название престижного, но не очень известного московского вуза, было достаточно хорошо знакомо Божьему слуге!
Что он сам вскоре и подтвердил – причём с явным восторгом в тонком, дребезжаще-блеющем – чуть ли не козлином – голосочке:
– Московский институт философии, литературы и истории… О! Это очень серьёзное, уважаемое заведение, в котором преподавал один мой знакомый.
– Возможно, и я с ним знаком… Не подскажете его имя?
– Чуть позже.
– Не возражаю, отче… А ваша альма-матер как называется?
– Очень просто: Пинская духовная семинария.
– Тоже неплохо, – сухо похвалил агент, незамедлительно переводя разговор в нужное ему русло. – Особенно, если учесть, что оттуда вышло множество уважаемых людей во главе с паном Колосовским[28], – викарием при декане костёла Божьего Тела.
– Згадзам ше.
– Что это значит?
– «Согласен». По-польски… Мы с Гжегожем, который давно служит не викарием, а настоятелем упомянутого вами храма, если хотите знать, однокурсники, – одну за другой продолжал раскрывать свои «семейные» тайны болтливый пастор.
– И мы не чужие люди. Не самые близкие, но всё же какие-никакие друзья.
– Пшепрашам…[29] В каком году вы познакомились?
– В тысяча девятьсот тридцать девятом. Осенью. Вскоре после долгожданного воссоединения.
– Именно тогда случилось ваше первое, как сказал пан нарком, пришествие в наши места?
– Да. Иными словами – я приехал в Минск, чтобы преподавать в тамошнем университете.
– Хорошее дело. А в Несвиже как оказались?
– Коллега пригласил, старший товарищ, можно даже сказать – мой наставник, главный по жизни учитель, – не стал юлить Яра. – Он родом из здешних мест.
– Не Фролушкин часом?
– Да, – удивился Плечов.
– Именно эту фамилию я и ожидал от вас услышать, пан профессор. Светлейший человек… был… И, между прочим, очень-очень недурная головушка!
– Знаю.
– Мы с его блаженным сыном, между прочим, в один день родились. И в одном году. Кстати, он тоже здесь, в Несвиже – в соборе у Гжегожа…
– Кто? – разволновался от таких новостей Плечов.
– Павлик, естественно…
– Не может быть!
– Может.
– Но каким образом? Мы ведь оставили его в Олыке![30]
– Сам я, к сожалению, не был свидетелем тех событий. Поэтому могу лишь пересказать услышанное.
– Будьте добры! Окажите уважение! – попросил Ярослав.
– Какой-то красный командир, недавно получивший назначение в наш гарнизон, забрёл вместе с ним во внутренний дворик замка Радзивиллов, и тут Павла словно перемкнуло-переклинило…