— Как ты до всего этого докопался? — спросила мама.
— С помощью самого же Симона. Мне открыла глаза история с невидимкой, спасибо тебе, Без Козыря. Поняв, в чем тут дело, я тут же направился к Симону. Я сказал ему всего лишь: «Признайтесь, это вы!» — и он тут же сдался. Мне пришлось умолять его, обещать взять на себя его защиту… И бедняга мне поверил.
— Ты на самом деле будешь его защищать? — спросила мама. — Это очень великодушно.
— Это дело потянет лет на десять. Я приложу все усилия, чтобы как — то облегчить Симону пребывание в тюрьме… А теперь простите меня, я пойду спать.
Вот и все. Знаешь, мне жаль, что папа задул свечу волшебства, и она погасла. Это было так интересно! Какой-то мюзик-холл пополам с цирковыми фокусами. Все-таки хорошо, когда правда завуалирована легким налетом тайны… К счастью, со мной остается мой зуав. И никто, кроме меня, никогда не услышит звука его горна. Завтра мы будем в Париже. До скорого! Если что-то в моем рассказе тебе покажется неясным, можешь мне позвонить. Привет».
«Париж.
Дорогой Поллукс![21]
Привет тебе! Пишу на ходу: полно уроков. У нас новый преподаватель по французскому, и он столько задает! Еще два слова по поводу Бюжея. Попав в тюрьму, Симон объявил голодовку. Папа долго пытался к нему подступиться, и в конце концов знаешь, что он придумал? (Моему папе надо бы пойти в сиделки или в собаки — спасатели.) Он сказал Симону, что Бюжей будет отнесен к историческим памятникам, и что Рауль Шальмон намеревается устроить там Театр звука и света. И что без Симона не обойтись: ведь только он может указать самые интересные места, которые надо будет подсветить. Папа даже принес ему план замка. И Симон попался на эту удочку! Теперь он ест все, что дают, как рыба — пиранья. Раньше он никогда столько не ел. Он потерял Бюжей, но у него остался хотя бы план. И этого ему достаточно, чтобы хранить образ замка в своем сердце.
Нет, Поль, я никогда не стану адвокатом. Для этого надо иметь слишком большое сердце.
Твой Кастор.»