Поднявшись, подбираю его оружие.
Раздумывать некогда – где-то в районе двери, через которую мы попали в штрек камерно-столбовой выработки, находятся мои друзья, и по меньшей мере один из них нуждается в медицинской помощи.
Размахиваюсь. Уголовник пытается отползти назад, но правая нога не слушается.
С силой опускаю калбик, и острие зубила вонзается в голову Крапивина.
Он умирает мгновенно, не издав ни единого звука.
Тяжело дыша, оглядываюсь по сторонам. Чуть вдали лежат тела двух убитых нами уголовников. У моих ног валяется бездыханный главарь. Нет моих друзей и цыгана Бахтало, которому хорошо досталось по «достоинству» в начале поединка.
Прислушиваюсь…
Ни криков, ни стонов. Лишь еле слышные равномерные удары с секундным интервалом.
Один, второй, третий, четвертый…
Меня накрывает необъяснимая волна беспокойства.
Что это может быть? На удары по металлической двери не похоже. Тогда что?
Выдернув из башки Крапивина острие калбика, я удобнее перехватываю его здоровой правой рукой и быстро шагаю в направлении источника странного звука.
Не знаю, что заставило ступать по твердой породе с максимальной осторожностью, бесшумно. То ли привычка боевого пловца подкрадываться к цели незаметно, то ли обостренное чувство самосохранения. Сделав шагов сорок, я обхожу каменный столб и останавливаюсь, увидев страшную картину.
Неподалеку от стены и металлической двери лежат мои товарищи: Даниэль и Боулинг.
Над последним стоит Бахтало и колотит по его телу клеваком – заостренным с одной стороны молотом, посаженным на деревянную ручку.
Плохо соображая от вскипевшей внутри ненависти, поднимаю над головой калбик и кидаю в цыгана…
В слабом сумрачном освещении я не вижу запущенного снаряда, не вижу, куда он попадает. Зато слышу глухой удар, после которого Бахтало тюкается лбом в пол рядом с Боулингом.
Выдохнув, подхожу к телам.
У стены мало света, но я понимаю: от бедолаги Боулинга ничего не осталось. Тело, голова и раскинутые руки представляют собой сплошное кровавое месиво. Вероятно, и ноги изуродованы до такой же степени. На них лежит Бахтало с воткнутым в спину калбиком.
Ожидая увидеть похожую картину, перемещаюсь к Даниэлю, нахожу его ладонь.
И вдруг с удивлением обнаруживаю, что тот почти цел. Почти, потому что кровью залита правая часть лица.
Падаю на колени, прижимаю ухо к его груди…
Жив! Сердце отстукивает слабый ритм, а легкие исправно прокачивают воздух.
– Даниэль! – приподнимаю его голову. – Ты меня слышишь?!
Тот молчит.
Схватив валяющуюся рядом балду, подскакиваю к двери и пять раз с равномерным интервалом бью по металлу.
Дальнейшее происходило словно в густом, вязком тумане.
В медблок я спускался самостоятельно, неотступно следуя за носилками, на которых лежал Даниэль. Сам разделся в кабинете врача, сам улегся на операционный стол. И после этого провалился в неизвестность…
Очнулся под вечер. Я лежал на обычной кровати, рядом кто-то сидел на стуле и читал книгу.
Настроив резкость, узнаю Чубарова.
– Эй, тебе же нельзя читать.
Тот подскакивает, словно ужаленный.
– Евгений Арнольдович! Вы очнулись?
– Вроде того.
– Как ваше самочувствие?
Смотрю на левое плечо, осторожно трогаю тугую бинтовую повязку…
– Нормально. Почти не болит. Там что-то серьезное?
– Глубокая рваная рана. Кость не задета, но мышечная ткань повреждена основательно. Я присутствовал на операции в качестве второго ассистента, мне разрешил местный хирург. Он, кстати, неплохой специалист.
– Что за операция?
– Ничего особенного, – успокаивает Андрей Викторович. – Он обработал и зашил рану. А я испросил у него разрешения делать вам перевязки. Никогда не доверял младшему медперсоналу, а здешних медсестер вообще побаиваюсь. Так что лучше уж я сам за вами пригляжу…
– Я не против.
Помолчав, словно побаиваясь услышать страшную весть, я все же спрашиваю о главном:
– Что с Даниэлем?
Чубаров отводит взгляд. Потом набирает полную грудь воздуха и выдыхает:
– Плох Даниэль. Здешняя операционная не приспособлена для сложных операций, да и соответствующих специалистов нет. Единственный хирург сделал все, что мог.
– Так он жив?
– Да. Лежит в коме.
Напряжение отпускает. Главное – жив. Даниэль – сильный, здоровый мужик, и я искренне надеюсь на его выздоровление.
– Это еще не все, – печальным голосом сообщает Андрей Викторович.
Молча смотрю ему в глаза, гадая, что же еще он припас напоследок…
– Нашим товарищам не повезло в турнире забойщиков.
Покопавшись в памяти, я припоминаю последнюю встречу с Гошей и Антохой. Они действительно заявились для участия в турнире. Как, впрочем, и Степаныч с Серегой.
– В каком смысле не повезло? Не стали победителями?..
– Все четверо попали под завалы.
– Все?!
– Да. Трое погибли. Степаныч остался жив, но состояние крайне тяжелое.
Вот это новость.
– Надежда есть?
– Лежит в реанимации. В сознание не приходит, – качает Чубаров головой. – Врачи сомневаются, что он выживет…
Ужин в палату принес Чубаров. Поначалу он попытался пристроить поднос на одеяло, но я наотрез отказался признать себя лежачим.
– У меня проблемы с плечом, а не с ногами или головой, – решительно усаживаюсь на постели. – Давай сюда мои тарелки, умираю с голоду…
За ужином бывший врач с опаской и уважением интересуется ходом турнира на пятнадцатом уровне. Не углубляясь в детали, делюсь впечатлениями. А в конце рассказа добавляю:
– Так что наш главный враг повержен, и никто тебя больше по голове не тюкнет. Ты, кстати, сам-то оклемался?
– Да, вполне, – веселеет он. – И знаете, кажется, моя квалификация понравилась местному хирургу.
– О как. Надеешься найти тут приют и работу?
– Неплохо было бы. Шахтер ведь из меня никудышный, сами знаете.
– Неплохой вариант вернуться к профессиональной деятельности, – говорю я вслух.
А про себя думаю: «Для тебя, Андрей Викторович, это один из немногих вариантов выжить на этой шахте. Выжить и здоровеньким вернуться домой».
Аппетит был в порядке, с ужином я расправился за пять минут.
– Спасибо, дружище, – передаю поднос с пустыми тарелками. – Как там наш Даниэль?
– Пока в реанимации.
– У него травма головы?
– Да, черепно-мозговая травма.
– Жить будет?
– Думаю, да, – кивнул Чубаров, вновь избегая смотреть мне в глаза. – Но пока остается главный вопрос: будет ли он нормальным человеком.
– Неужели все так серьезно?
– Понимаете, Евгений Арнольдович, ему только сегодня сделали сложнейшую операцию.
Пока еще рано говорить о последствиях. Пройдет несколько дней, посмотрю на его динамику и отвечу на ваш вопрос…
Глава восьмая
– Евгений Арнольдович! – врывается в палату радостно-возбужденный Чубаров.
– Да, – приподнимаюсь на локтях.
– У меня потрясающая новость!
Я ожидал услышать как минимум весть о полном исцелении Даниэля. Но нет. Бывший врач брякнулся на пустующую соседнюю койку и выпалил:
– Местный хирург будет ходатайствовать перед исполнительным директором о моем переводе из разнорабочих в его ассистенты. Представляете?!
Упав на подушки, делаю над собой усилие и улыбаюсь:
– Поздравляю.
В процессе выздоровления у меня было достаточно времени, чтобы вспомнить проведенные на шахте дни, аккуратно разложить по полочкам имеющиеся факты, хорошенько поразмыслить и кое-что проанализировать. К тридцать первым суткам исполнения моего контракта в голове сложилось довольно четкое представление о происходящем. Однако делиться своими выводами я ни с кем не торопился. В том числе и с Чубаровым. Почему? Все просто.
Во-первых, некоторые выводы строились на предположениях и требовали серьезной проверки. Во-вторых, даже если мои умозаключения и ужасные догадки подтвердятся, то потребуется какое-то решение, дабы спастись самому и спасти друзей.
Увы, решения пока не было.
Рана подживала, левая рука работала; на плече оставалась легкая повязка, под которой багровел сросшийся шов.
Отоспавшись вволю, отдохнув и набравшись сил, я чувствовал себя отлично – хоть сегодня выписывай из медблока и направляй в забой. Однако курировавший мое выздоровление Чубаров не торопился.
– Потерпите, Евгений Арнольдович, – уговаривал он. – Рана глубокая и требует времени, чтобы мышечная ткань нормально срослась и обрела былую эластичность.
Приходится верить, ведь он по образованию врач.
В первые дни Чубаров практически не отходил от моей постели: обрабатывал рану, делал перевязки, колол антибиотики, таскал из столовой еду и бдительно следил за моим состоянием. Признаюсь: мне нечасто доводилось встречать медиков, столь хорошо и скрупулезно выполнявших свои обязанности.
У Степаныча дела были плохи. Он по-прежнему лежал в реанимации без сознания, а врачи на вопросы о его шансах разводили руками.
Помимо меня, Чубаров занимался и Даниэлем, каждый божий день докладывал о его состоянии.
Даниэль пришел в сознание через сутки после турнира на пятнадцатом уровне. Три дня он пролежал в реанимации под капельницами и неусыпным наблюдением медицинского персонала.
Потом постепенно приходил в норму. Провалов в памяти не обнаружилось, мозг и центральная нервная системе не пострадали, и он был переведен в обычную палату.
Вот тогда-то, улучив момент, я его и навестил.
Он чрезвычайно обрадовался встрече и даже пожал руку. Я присел рядом с его кроватью на стул…
Глядя на его лицо, трудно было судить о бледности, в оттенках темно-коричневого цвета я не разбирался. Остальные параметры вселяли надежду. Язык не заплетался, губы постоянно растягивались в улыбке, руки не тряслись, ноги двигались.