– Рад помочь, – иронично откликнулся их гость.
На самом деле сейчас он не испытывал раздражения от ее признания. Он понимал. К тому же Илье самому было очень интересно. Творчество Амелии реально впечатляло. А еще он хотел увидеть новую героиню и проверить, примеряла ли на себя художница и эту роль.
В этом цикле было всего три картины. Везде – город, шумный, полный движения и равнодушный. Темные тона, резкие линии. Дом, раскрытая дверь, на пороге мужской силуэт. Человек отвернулся от зрителя, спешит обратно в свое жилище, будто хочет отречься от мира снаружи. Или… от той, что осталась за порогом. Снова женский силуэт, оставленный здесь. Поникшие плечи, опущенная голова. Отчаяние и потеря. И тот же подход в изображении. Даже мужчина в темном проеме дверей ярче и отчетливее, чем девушка с ее горем. И это начало.
На второй картине она же стоит на тротуаре, прижавшись спиной к стене дома. Короткая юбка, яркий топ, немного вызывающий вид. Мимо течет поток машин. В сгущающихся сумерках видно, как рядом с женщиной остановился другой человек, который одну руку положил ей на плечо, а другой что-то дает героине. Деньги. И приглашение. Или вернее – сделку. Илье стало грустно. История простая и вечно печальная.
А на последнем полотне легко читалось подтверждение. Снова женщина уже в центре сюжета. Ночной клуб или вечеринка. Она яркая, на грани вульгарности, и отчаянно злая. К ней тянут со всех сторон руки. Но теперь уже силуэты мужчин стали более расплывчаты и нечетки. Просто толпа желающих, способных ее купить. А у женщины снова нет лица. Зато Илья узнал один из «обликов» самой Амелии.
– Уронить себя можем только мы сами? – повернувшись к художнице, озвучил журналист свою идею. – Такой путь тоже выбирают самостоятельно. Так?
– И это почти антифеминизм, – усмехнулся Петр.
Илья видел, что его приятель явно доволен. Прежде всего, этой новой игрой. Но также было заметно, что Горский успокоился, как-то расслабился после их с Ильей разговора. После странной сцены с сестрой и того, как она что-то у него выпрашивала, если не сказать – требовала.
– Сразу давай и последний смотреть, – предложила нетерпеливо Амелия. – Они же связаны. Ты понимаешь же, да? Верный выбор, неверный выбор. И?..
– Отказ от выбора? – предположил журналист.
Амелия победно кивнула и указала на следующие три картины, поставленные рядом вдоль дивана.
Илья сразу посмотрел на последнее полотно. Искал образ. Да, безликая тихая «серая мышка» в мешковатой одежде, теряющаяся в толпе. В этот раз художница применила тот же прием, но как бы повернула действие вспять. Именно на последней картине ее героиня стала тенью, хотя на первых двух была более заметна. И еще тут снова был уже виденный ранее «шаблон»: потерявшая себя девушка стояла посредине одной из улочек города, где как раз было кафе, на террасе которого утром завтракал и работал сам журналист.
– Интересная история, – заметил он. – Если вот так подряд смотреть все три цикла. Но… Не сочтите меня капризным, а есть другие темы? Иначе невольно хочется заесть чем-то горькое послевкусие.
– Я могу принести морс и булочки, – совершенно серьезно предложила Клара.
– Давай! – за Илью принял решение Петр. – На всех этих выставках и вернисажах никогда не дают еды.
Старшая сестра усмехнулась и пошла в сторону кухни.
– Тебе правда интересно? – Амелия сейчас выглядела немного смущенной. – Смотреть остальное?
– Конечно, – заверил Илья. – И не только из-за твоей работы. Мне хочется понять, про всякие эти тренды. Ну да, гендерные темы. А что-то другое народ волнует еще?
– Есть кое-что и более приятное, – подсказал Петр. – Была такая тенденция лет семь назад. О важности семейных уз. Старая добрая любовь к родным.
– Тебе она так нравилась, что ты отказался продать хоть одну из моих работ, – напомнила художница.
При этом было видно, что это не упрек. Скорее, такое решение брата Амелии только льстит.
– Будем считать, ты мне их подарила, – тепло улыбнулся ей Петр.
Девушка расцвела в счастливой улыбке.
– Смотри, Илья. – Она поспешила через комнату к дальней стене. Выглядела как маленькая девочка, которая хвастается любимыми игрушками.
Журналист последовал за ней.
– Ох… – искренне выдал он. – Такое точно отдавать нельзя. Это… Амелия, прости, но это лучшее.
Кривая улочка, уходящие вверх ступени лестницы, ведущей мимо стены дома и окна. А там, в комнате – девушка за фортепиано. Тонкие пальчики, взлетающие над клавишами. Черное и белое, как тени на светлых камнях ступеней. Как и всегда, не видно лица. Но этот хрупкий силуэт, эта коса, перекинутая через плечо… Анна…
А на другой картине похожий пейзаж, где кирпичики стены будто стопки книг. В другом окне – женщина за рабочим столом, склонившаяся над рукописью. И даже старомодное перо в руках, и тот же заколотый брошью ворот, и та же копна волос с густой челкой, и чуть надменно приподнятый подбородок. Во всем легко было узнать Клару.
На третьей была сама Амелия, стоящая у мольберта. Также в окне дома, будто составленного из ровных, еще нетронутых холстов. Там художница была другой. Такого образа в коллекции Василия не было и не могло быть, потому что картины были написаны раньше, чем полицейский познакомился с Горскими. Амелия была юной, восторженной, какой-то трогательно-романтичной.
А еще в картинах-окнах можно было заметить мужской силуэт. Почти тень. Высокий, немного нескладный, так похожий на Петра.
– Не хватает общего портрета, – решил Илья. – Где вы все вместе.
– Это ты уже видел, – напомнил Горский. – Не так талантливо, но насколько мог, нарисовал. С него все и началось.
– Красивая история, – оценил журналист. – И точно не для продажи. Но остальные? Они же тоже полные. Их тоже ты продавать запретил?
– Просто пока обходимся без этого, – спокойно объяснил Горский. – Выставки и конкурсы, это да. Еще есть цифровые копии, и они неплохо раскупаются. Чуть ли не на открытки. Но оригиналы придерживаем. Будем считать, на черный день оставили.
И тут он чуть нахмурился и повернулся к сестре.
– Слушай, – немного встревоженно спросил Горский. – А сейчас ты что собираешься продать?
– Не это, – решительно заявила Амелия. – Сейчас объясню. Илья, снова больше для тебя. Есть еще один тренд – память и все, что с этим связано. История, например. Или память семьи опять же. Многие рисуют все, что связано с большой войной.
Илья кивнул, он понял, что так художница назвала Великую Отечественную.
– А еще есть похожая тенденция, – продолжала художница. – Когда рассказывают о ком-то одном. Ну… как биография, как история одной жизни. Вот это я и хочу – и все уже придумала.
Рассказывая, она ходила по комнате, выбирала нужные ей картины.
– Если вот так…
Амелия выставила новый ряд из четырех полотен. Тут Илья сразу узнал два «шаблона». На одном был сад имения и та самая беседка, где он всегда ждал, когда Анна закончит свою работу. А на другом такой же узнаваемой была кухня в самом доме, обеденный стол и вид из окна. Но вот героини были совсем другими, будто не из этого времени. На первой как раз в саду в беседке сидела молодая барышня. Точнее, снова только угадывался ее образ в каком-то длинном платье с широкой юбкой до пола, какие носили еще в позапрошлом веке. Девушка будто о чем-то мечтала.
На следующей картине Илья узнал главную площадь городка, которую видел на экскурсии в день приезда. Среди «шаблонов» на лестнице такого пейзажа не было. Город был современным, с яркими рекламными плакатами и вывесками магазинов, со спешащими мимо автомобилями. Даже прохожие были в современных нарядах, а вот на лавочке у фонтана в центре площади – свидание влюбленных из другой эпохи. Снова девушка в длинном платье с тонким ажурным зонтиком и мужчина во фраке. Невидимые для людей нашего времени.
Третье изображение, конечно, церковь. Тоже одна из городских. Венчание. И снова был использован тот же прием: гости в современных нарядах, и только молодожены были тенями прошлой эпохи.
На четвертом полотне – кухня имения. Яркие краски лета за окном. На столе только небольшой квадратик письма. А как раз там, где обычно сидел Петр за обедом, – женщина в траурном наряде. Илья невольно почувствовал ком в горле. Это было пронзительно, трогательно и печально.
– С беседкой и свидание в городе, – заметив, что ее наблюдатель изучил все образы, стала рассказывать художница, – это остатки старых серий. Одна называлась «Вдохновение». Ну… Это был конкурсный проект, почти заказ. Я нарисовала три лица. Смысл был в том, что мы находим идеи, когда просто смотрим вокруг себя. И это всегда так. В любое время, в любом веке. Понимаешь?
– Интересная тема, – оценил Илья. – А почему эту картину не купили?
Вернулась Клара с блюдом, наполненным еще теплыми ароматными булочками и графином морса. Петр помог ей освободить руки, забрал закуску и четыре стакана. Один тут же наполнил и протянул Илье. Тот поблагодарил кивком, сейчас он совсем не хотел пить или есть. Важнее было дослушать художницу.
– Проект был актуален лет пять назад, – пояснил Петр. – И там была мода на двадцатый век.
– То есть остальные две картины были как раз о том времени, – понял журналист. – А свидание?
– Их вообще было только две, – сказала Амелия. – На этой они вместе, а на второй все то же самое, но она видит, как мужчина уходит с другой. И называлось просто – «Измена».
– Вторую купил один любитель-коллекционер, – немного насмешливо сообщила Клара. – Вышел на нас сам, приехал и забрал. Сказал тогда, подарит жене при разводе. Откупные.
– Оригинально, – прокомментировал иронично Илья. – А те картины?
Он указал на еще две, которые Амелия отобрала для нового цикла.
– Церковь и письмо из старой серии, – послушно рассказывала художница. – Она была посвящена истории нашего города. Я придумала это, когда мы только сюда переехали. Самой было интересно узнать.
– Я же был на экскурсии, – вспомнил Илья. – Тоже когда только приехал. Что-то там про городские легенды. Женщина-гид рассказывала про местных помещиков. У них был дом в городе. А! И они владели как раз этим домом!