– Ничего ты не понимаешь! – Полицейский сорвался на крик и даже не обратил внимания, что на них оборачиваются за соседними столиками. – Глухой? Я сказал, ее талант исчез!
Он понизил голос, не потому что успокоился, а будто выдохся. Даже вдруг сгорбился на сиденье, уткнулся взглядом в тарелку с давно забытым ужином.
– Она рисует, – теперь совсем тихо, еле слышно выдал он. – Всегда. Постоянно. Но… Не то. И это страшно.
– Покажи, – скомандовал Илья.
Он сам поразился, насколько холодно и властно сейчас звучит его голос. Защитная реакция. Потому что Василий прав – страшно. Ему было очень страшно. Снова – иррационально, дико. Как бывает, если столкнуться с чем-то… нелогичным или попросту фантастичным.
Василий протянул приятелю свой смартфон. На экран уже был выведен снимок. Илья посмотрел и чуть не выронил аппарат. Потрясение было сильным, как и все тот же никуда не девшийся страх. Какой-то липкий, противный, просто мерзкий. И непроходящий.
– Там еще видео, – сообщил полицейский.
Илья попробовал перелистнуть изображение. Оказалось, руки вспотели так, что сенсор отказывался реагировать. Но Илья все же открыл следующий файл. То самое видео.
Амелия сидела за столом в какой-то безжизненно светлой и чистой комнате. Конечно, это палата. Илья даже умудрился вспомнить, что был там, видел это помещение. Амелия рисовала. Низко наклонив голову, положив локти на стол, полностью склонившись над листком. Как рисуют малые дети. Василий чуть сдвинул камеру во время съемки, и было видно, что девушка даже чуть закусывает губки, как все тот же увлеченный ребенок. От такого вида становилось не по себе. Но пугало не это. В кадре отлично было видно, что выводит Амелия на листе. То же изображение, что и на первом фото, которое продемонстрировал журналисту приятель. Откровенно детский рисунок. Почти – палка, палка, огуречек. Схематичная человеческая фигурка, выведенная рукой Амелии Горской! Илью почему-то больше всего напрягло то, что девушка выбрала черный карандаш. Вечно ненавидевшая темноту Амелия…
– Черный… – вслух потрясенно выдал он.
– Не заморачивайся, – бросил Василий. – Там еще фото. Ей наплевать на цвет. Врач приносит ей разные карандаши. Она рисует любым. И все то же…
Илья смотрел дальше. Да, на столе, в той же комнате, на постели, специально для съемки, полицейский разложил остальные рисунки. Желтый, красный, зеленый и синий. Без разницы. Все тот же совершенно детский неуклюжий стиль и тот же сюжет. Странный человечек в середине, а вокруг него нечто. Одной кривой линией нарисовано что-то вроде облака или ореола. Иногда вместо него – лучи, расходящиеся в стороны от фигурки. Только этот сюжет. Если такое вообще можно назвать сюжетом…
– Ужас, – прокомментировал угрюмо журналист, возвращая приятелю смартфон. Старался отдать быстрее, будто аппарат был испорчен. Даже с некоторой брезгливостью.
– Теперь понимаешь? – Василий смотрел на приятеля с робкой надеждой.
Илья просто кивнул. Ему было плохо, даже мутило слегка, особенно если перевести взгляд на еду, забытую в тарелке.
– И что на это говорит врач? – В его тоне появился неприкрытый скепсис.
– Ничего. – Ответ был ожидаем. – Он не знает. И мне кажется, его это пугает. Но кое-что интересное есть. Он неплохой вообще специалист-то. Сказал, что Амелия переживает кризис. Именно творческий. Каким-то образом на нее слишком сильно повлияло расставание с семьей. Ее вырвали из привычных условий, и это что-то типа протеста. Творчество для Амелии самое главное, ты знаешь. И так она вроде бы выражает свой протест и просит о помощи.
– Логично, – заметил Илья. Произнес и понял, что врет. Тот самый страх, иррациональный и дикий, никуда не делся. И он мешал принять такое объяснение.
– Ничего не логично! – остервенело возразил Василий. И чуть помолчав, выдал: – Знаю я. Но… Понимаешь… Илья, это глупо. Она живет рисованием. Всегда жила. Да и… Амелия не знает, что их нет. Ей не говорили о смерти Петра и Клары. Специально не говорили. А тут…
Он снова запнулся, будто не решался продолжать.
– Пойми… – почти шепотом снова начал полицейский. – То странное совпадение, помнишь? Я даже проверил. Время смерти Петра 16:24. И записи в журнале клиники. У нее начался срыв именно в это время! Дико, да?
Дико. Он так верно подобрал слово. Илья слушал слишком громкие и чересчур частые удары собственного сердца, отдававшиеся шумом в ушах. Ему было физически плохо, даже перед глазами плыло.
– Василий, – с трудом выговорил он. – Не дури. Это уже мистика какая-то.
– Вот спасибо! – всплеснул полицейский руками. – Прям полегчало! Знаю я… Глупо… И погано…
Илья почти бежал по улицам. Спешил обратно, в имение. Пожалел, что сегодня не воспользовался автомобилем. Тот самый страх немного отступил. Это наивное убеждение, что можно переложить эмоции в действие, помогло. По дороге Илья заставил себя хоть чуть-чуть успокоиться и начать думать.
Амелия почему-то потеряла свой талант. Скорее всего, что более логично, каким-то образом ее мозг заблокировал эту способность. Это себе Илья объяснить мог. Но остальное! Этот навязчивый сюжет. Он был уверен, что девушка рисует брата. Глупо, но это точно так. Что-то такое, тень таланта Амелии или собственное упрямство, заставляло Илью так думать. Но ведь все сестры Горские были привязаны к Петру, и даже слишком. Это отмечают все. Конечно, она рисует брата. Опять же, можно предположить, что просто скучает.
А еще можно полезть дальше в психологию. Петр позволил арестовать Амелию. Она на него злится и одновременно просит его о помощи. Просит забрать ее. В конце концов, сколько раз Амелия эмоционально шантажировала брата? Эти корявые рисунки – такой же шантаж. Она же не знает, что Петр погиб. Или знает? Вот именно это не давало Илье покоя. Если каким-то реально мистическим образом Амелия почувствовала момент смерти Горского? Бывает же. Близнецы чувствуют друг друга на расстоянии, и тут что-то похожее. Но это все равно странно, как и эти лучи или ореол на рисунках Амелии. Необъяснимо.
Илья хотел каким-то образом стереть это, избавиться от воспоминания о рисунках Амелии. И от страха тоже. Он спешил в дом, хотел заново просмотреть все картины художницы. Не в ее мастерской, там нет того, что Илье нужно. На складе, где, кроме всего прочего, лежат детские рисунки Амелии.
Журналист взбежал по ступенькам, уже нащупав в кармане ключи, открыл замок на центральной двери, свернул направо, миновал холл, потом коридор до дальнего помещения. Шел уверенно, потому что был здесь всего несколько часов назад. Отворил еще одну дверь, отключил сигнализацию, которую установил тут дополнительно Горский, вошел, включил свет.
За несколько часов ничего не изменилось, и понимание этого уже принесло некое облегчение. Те же картины в рамках, прислоненные к стенам. Те же шкафы. Илья уверенно выбрал нужный. На средней полке был приклеен небольшой клочок бумаги, на котором аккуратным округлым почти детским почерком было выведено имя Амелии.
Илья стал доставать папки. Они были подписаны по годам. Вот первая; судя по надписи, тогда художнице было всего пять лет. Журналист развязал тесемки, откинул обложку и чуть не отшатнулся. Перед ним был яркий, какой-то очень четкий рисунок. Солнечный день, какие-то цветы и стоящие на первом плане мальчик и три девочки. Все дети держатся за ручки. Илье казалось, что тут выведен аккуратно каждый лепесток, каждый пальчик на детских ручках. Все изображение выглядело объемным, законченным. Да, детский рисунок, но какой уверенный. Совсем не похожий на банальные «палка, палка, огуречик». Так могла бы рисовать ученица художественной школы лет в десять. Но это был рисунок пятилетней Амелии! Уже тогда подающей надежды талантливой художницы…
Илья положил папку на пол, потому что у него тряслись руки. Сидел и перебирал остальные рисунки. Тут были и сказочные иллюстрации, какие-то пейзажи и натюрморты. И все так же – довольно четкие, умелые, удивительно яркие. И на каждом рукой Петра была проставлена дата. Нет, Амелия родилась талантливой. И как бы она сама ни хотела, она не могла бы отказаться от этого, не могла заблокировать совсем свое умение.
Илья вспомнил те «шаблоны», что висели над лестницей, ведущей на второй этаж. В них не было того глубокого смысла, не было образов, придуманных позже художницей. Но стиль и талант присутствовали, этого не отнять. А в этой комнате – ее произведения в уже окончательном виде. Шедевры. Не могла Амелия от такого отказаться. Это невозможно.
Он убрал папку на место, закрыл шкаф, как-то бестолково покрутился на месте. Илья не знал, что делать дальше, а мысли в голове не давали бездействовать. Только что делать, он тоже не знал. Его просто заставляют погрузиться во все эти странные тайны Горских, лезть, разбираться, копаться в их прошлом. Чтобы понять то, чего так ждал от него Петр.
Но как это сделать? Разобрать альбомы и те странные папки в последнем шкафу? Что там за вырезки из газет? И еще какие-то документы… Илья не хотел этого делать. Все еще сопротивлялся. Не сегодня! Он сейчас пойдет и просто успокоится. Все Василий виноват с его чертовой мистикой!
Закрыть тут все, пойти к себе. Илья сунул руку в карман, где лежала связка ключей, даже еще не вытаскивая их, пытался наугад нащупать нужный, но пальцы наткнулись на какой-то предмет. Журналист вытащил флешку и даже в первый момент удивился, не вспомнил, откуда она. Тот странный человек сегодня днем и не менее странные его слова. Илья понимал, что сдается. Он все же полезет во все это. Просто уже не может переносить все эти странности. Он должен узнать все, чтобы наконец-то освободиться. Пусть это будут не папки с документами Петра. За ноутбуком он, возможно, узнает не меньше.
В его комнате было приятно прохладно: уходя утром, Илья забыл закрыть окно. Он сел за стол, включил технику. На флешке оказалось несколько папок. Каждая из них была аккуратно подписана. В названии первой стояло число – дата смерти Петра. Илья щелкнул мышью, открывая файлы. Три аудиозаписи. Журналист запустил первую из них.