- Как это не ваше дело? - вскинулся Бураго. - А чье же это дело, если не ваше? Мое личное, что ли? Это наше общее дело, русское дело! Ругайте меня, ругайте, коли заслужил. Сколько раз Саша мне говаривал: не носи ты, старый дурень, домой секретных вещей, не носи! Видно, действительно комиссара мне хорошего не хватает. Ладно, завтра же рапорт подам: давайте мне комиссара.
Старик снова поглядел на стаканчик, который он продолжал держать в руках, покачал головой и улыбнулся.
Он любовался стаканчиком, словно это было редчайшее произведение искусства. Жестом фокусника поставил его на середину стола, снял крышку, сунул ее в карман и сделал Вале знак наполнить стакан кипятком. По мере того, как стакан прогревался, наполняясь водой, он исчезал, словно таял в облачке пара. Когда его вовсе не стало видно, Бураго сделал движение рукой, словно поднимал что-то со стола, и вода струей полилась в полоскательницу из пустого пространства. Житков смотрел, как завороженный,
- Тот, кто посылал меня к профессору Бураго, знал, что делает, - взволнованно сказал он наконец, подошел к старику и крепко пожал ему руку. - С этим можно перевернуть все представления о подводной войне. Я думал, что «сделал много, но, оказывается, это ничего не стоит по сравнению с тем, чего достигли вы.
Старик заметно повеселел. Он расхаживал по комнате большими тяжелыми шагами и говорил, обращаясь главным образом к Житкову:
- Добиться утеха в деле невидимости корабля, хотя бы для человеческого глаза, это значит произвести переворот в вооружении страны. Моей лабораторией уже очень много сдельно в этом направлении. Но кое-что еще неясно. И, знаете, кто больше всех полезен мне на данном этапе работы? - Бураго остановился и широким жестом указал на Найденова: - Вот он, наш противник! Именно то, что он работает над методом определения места самолета комбинированным оптико-акустическим прибором, дает мне возможность все время проверять самого себя. Консультируя Найденову, я непрерывно опровергаю сам себя. И я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу, что опровергнуть меня нельзя!
- Каковы его успехи? - опросил Житков, с улыбкой глядя на Найденова.
- С такой головой, как у Саши, можно добиться /многого, - убежденно произнес старик. - Собственно говоря, он решил важнейшую и труднейшую половину задачи: нашел метод трансформации в световой показатель тепловой или звуковой волны, излучаемой объектом наблюдения. Остается решить вторую половину: привести этот отвлечённый показатель к удобочитаемости. Неожиданно мы натолкнулись на значительные трудности. Но, мне кажется, эти трудности не непреодолимы.
- Выходит, что если вы добьетесь невидимости объекта, Александр опрокинет ваши достижения тем, что все равно сумеет найти его в пространстве? - опросил Житков.
- Вот, вот! Почти так. но не совсем. Он действительно сможет определить положение в любой среде, - будь то вода или воздух, - любого предмета вне предела видимости человеческого глаза, если… если этот предмет не будет иметь моего защитного покрытия…
- Все это еще раз убеждает меня в том, что ваше открытие не должно попасть ни в чьи чужие руки, - сказал Житков.
- Да, да, вы правы, травы, - произнес старик и, взяв со стола стаканчик с таким видом, словно ему угрожала опасность, унес его в кабинет.
Молодые люди, посидев еще немного с Валей, распрощались и вышли вместе.
Оставшись одни в своем кабинете, Бураго еще долго ходил между шкафами. Потом принялся прятать стаканчик в потайной -ящик стола. Вынув крышку стаканчика из кармана, он внимательно осмотрел ее. Ему показалось, что в одном месте крышки металл поврежден острым предметом. Бураго взял лупу и долго рассматривал поцарапанное место. Старик недовольно покачал головой и спрятал крышку вместе со стаканом. Долго сидел, откинувшись в старом Кресле, и жевал конец бороды. Потом порывисто схватил перо и принялся поспешно набрасывать в блокноте ряд формул. Быстро вырывал из блокнота исписанные листки и откладывал в сторону под пресс. К утру, когда за окнами уже послышался визг трамвая на повороте улицы, Бураго наконец собрал листки и просмотрел написанное. С пачкой листков в руке, напевая что-то веселое, он вошел в комнату Вали и очень удивился, увидев, что она спит. Недоуменно поглядел на часы. Они показывали пять. Подошел к окну. Проспект просыпался. Дворники с метлами в руках собирались по-двое, по-трое и делились новостями, прежде чем приступить к утренней работе. Вдали, со стороны вокзала, показался трамвай. Когда он остановился на углу, из трамвая вылезла гурьба молочниц и, бряцая бидонами, завернула к рынку.
Вернувшись к себе, Бураго сложил исписанные листки в портфель. Но, подойдя уже к дивану, где была по обыкновению постлана ему постель, раздумал. Вынул листки из портфеля и переложил в бумажник. Бумажник сунул под подушку, с неожиданной для его лет быстротой разделся и залез под одеяло. С видимым наслаждением откинулся на подушку, потянулся, закинув руки за голову. Вдруг, словно вспомнив что-то, быстро сбросил одеяло, нащупал босыми ногами туфли, отыскал в углу кабинета свою тяжелую трость-дубинку, принялся отвинчивать ручку из слоновой кости. Несколько оборотов - и в одной руке Бураго оказался тяжелый стилет, в другой - трость-ножны. Он подул в их пустую полость и довольно рассмеялся.
Бураго вынул из бумажника листки, свернул их трубочкой и засунул в полость трости.
- Вот так портфель! - с радостным удивлением сказал он важно восседавшему рядом с ним и внимательно следившему за каждым его движением Тузику. Бураго принялся разъединять клинок и служившую ему эфесом ручку; Проделав это, он вынул «из бумажника листки, свернул их трубочкой и засунул в полость трости. Ручку слоновой кости навинтил на место. Лишь после этого он лет, наконец, в постель, поставив дубинку в изголовье. И скоро в кабинете, отгороженном от улицы тяжелыми портьерами, не стало слышно ничего, кроме ровного дыхания Бураго. Он спал совсем не по-стариковски: без храпа, без сопения. Большая голова с львиной гривой седых кудрей безмятежно покоилась на подсунутой под щеку ладом.
Час или два во всей квартире царила тишина. Потом послышались осторожные шаги, заглушённые мягкими туфлями: Аделина Карловна убирала квартиру. Когда все комнаты, кроме тех, где спали отец и дочь, были убраны, Аделина Карловна принялась чистить платье. С такою же педантичностью, как перед тем обтирала мебель, мыла чайную посуду, протирала суконкой каждый вершок паркета, чистила она теперь китель Бураго и его ботинки. Покончив с этим, Аделина Карловна направилась в кабинет, неслышно отворила дверь, округлыми мягкими движениями разложила все по местам, сняла со спинки стула брюки. При этом, едва слышно звякнув, скользнул на ковер какой-то блестящий предмет. Аделина Карловна замерла, испуганно покосившись на спящего. Бураго спал… Аделина Карловна нагнулась с неожиданной для ее полного стана легкостью и с удивлением подняла клинок. Долго и внимательно разглядывала его. Потом ее взгляд остановился на прислоненной в изголовье постели трости. Экономка положила клинок на место. Еще раз пригляделась к лицу спящего и, схватив трость, исчезла так же неслышно, как вошла.
Несколько времени спустя, когда Валя, сладко потягиваясь после сна, в легком халатике вбежала в кухню, Аделина Карловна старательно протирала профессорскую трость влажной тряпкой. Завидев Валю, экономка отставила трость и. ласково притянув к себе девушку, поцеловала ее в душистое золото волос:
- Гутен морген, мэйн хердхед.
Через минуту брюки Бураго, тщательно вычищенные и выутюженные, висели на прежнем месте. У изголовья дивана стояла черная трость.
- Глайх вирт дер каффе фертиг, да канст ду шоп век-кен унзерен либен профессор, - оказала экономка Вале, когда та, приняв душ, выходила из ванной.
- Милая Аделичка, - весело сказала Валя, - что бы мы делали без вас? Я, кажется, неспособна сварить чашку простого кофе.
- О, это большой искустф! - важно сказала экономка и принялась цедить густую черную жижу сквозь ситечки трехэтажного кофейника! - А профессор без кофе только полофина профессор.
- Это верно, - рассмеялась девушка, - наш Черномор без кофе просто уже не Черномор.
- А с кофе он уже не только профессор, но и целый факир, - раздался в дверях густой бас Бураго, и он принял в широкие объята подбежавшую дочь.
Аделина Карловна умильно глядела на них, сложив на животе пухлые ручки.
13. СОВЕТ МОЛОДЫХ
На следующий день в кабинете Бураго в отсутствие хозяина собрались Валя, Найденов и Житков. Двухлетняя разлука, вызванная службой, не могла подорвать старой дружбы, рожденной в годы гражданской войны, скрепленной совместной учебой и дальнейшей работой в области полюбившейся им обоим физики. Не могло их разъединить и то, что они увлекались совершенно различными разделами этой науки. Объединяющим началом, раз и навсегда соединившим их судьбы, помимо личной дружбы, были море и воздух. Эти стихии, покоряющие сердца тех, кто однажды соприкоснулся с ними и полюбил их, безраздельно владели молодыми людьми. Каждый по-своему: Житков - в подводном деле, Найденов - в авиации, они навсегда отдали свою жизнь огромной, захватившей их своим величием и красотой задаче строительства советского флота. Перед глазами молодых пареньков-добровольцев Саньки Найденова и Пашки Житкова прошла борьба за судьбы черноморской эскадры. Слова командира «Керчи» о фениксе-флоте, который возродится из очищающего пламени революции еще - более прекрасным и могучим, навсегда зашли в души друзей. Позднее, когда они познакомились с чудесной историей родного флота, слова умного в талантливого адмирала Макарова о том, что Россия своим главным фасадом выходит на море, прозвучали для них своего рода программным напутствием. Вместе с большевистской партией, членами которой они стали, и под ее руководством они пришли к единственному для них решению: всю свою жизнь, все силы и помыслы отдать любимому флоту. Не случайно поэтому, что по окончании аспирантуры в Институте физико-технических проблем, где оба защищали кандидатские диссертации, они оказались в Морокой академии. Быть может, они ничего не знали о роли, которую сыграло в их решений осторожное и заботливое влияние человека, никогда не перестававшего следить за их жизнью и руководить ею, - роли адмирала Ноздры. Но это не было их виной. Их старый друг стоял так высоко на служебной лестнице, он так осторожно направлял их путь, что заметить его влияние было бы и не легко. И вот тропа жизни молодых друзей, то соединяясь, то снова разбегаясь, в конце концов привела их в кабинет старого профессора инженер-конт