— А не можете ли вы припомнить точно, в котором часу они ушли… это очень важно.
— Было без восемнадцати минут шесть. Я тогда взглянула на часы и еще подумала, что уже поздно, а Ирина еще гуляет.
— Могу я позвонить от вас по телефону? — спросил Ремизов.
— Пожалуйста.
Ремизов вышел в коридор, где висел телефон. Вернувшись через минуту, он сказал решительным тоном:
— Едемте.
— Вы обнаружили что‑нибудь новое? — спросил Званцев.
— Да! Кое‑что… Благодаря сообщениям товарища Савельевой.
— Едемте скорее, товарищ Званцев.
Они откланялись.
Елена Николаевна стояла в дверях, обняв Ирину. Мать и дочь были очень похожи друг на друга. Обе стройные, с худощавыми лицами, большими темными глазами и прямыми, сросшимися над переносицей бровями. Волосы у обеих были гладко причесаны на прямой пробор.
— Еще увидимся, — сказал на прощание Званцев.
Автомобиль тронулся.
— Я навел справки, — повернулся Ремизов к Званцеву. — В восемнадцать часов четыре минуты отходит только один поезд с Казанского вокзала — Москва — Голутвин. Только на него могли спешить эти господа. Если так, то можно предположить, что они туда же отправились после взлома шкафа.
— Конечно, это возможно. Они ведь и на метро уехали в сторону Комсомольской площади.
— Вот видите! Кроме поезда в восемнадцать ноль четыре, на Голутвин идут еще пять поездов, из них два днем: в двенадцать часов двадцать одну минуту и в двенадцать часов пятьдесят пять минут. Вы вызвали меня ровно в двенадцать пятьдесят. Десять минут вы разговаривали. В двенадцать сорок вышли из комнаты, где были заперты. Сколько времени вы там были?
— Около получаса.
— Получаса? Опытный взломщик вскроет несгораемый шкаф за пятнадцать–двадцать минут. Следовательно, когда они похитили чертежи, было чуть больше двенадцати часов. До станции метро они шли пять минут, на метро ехали не больше пятнадцати минут и, следовательно, могли уехать со вторым поездом — Луховицким, в двенадцать пятьдесят пять. А сейчас, — Ремизов поглядел на часы, — уже два часа двенадцать минут. Они отъехали от станции Бронницы, а мы только от площади Маяковского.
— Вы хотите их догнать? — удивился Званцев.
— Да. Я, правда, дал уже распоряжение по линии снять с поезда трех подозрительных пассажиров и сообщил их приметы, но лучше самим быть на месте… Вы ведь ничего не имеете против?
— Нисколько. А где рассчитываете вы догнать их?
— Где‑нибудь около Воскресенска.
— Машина у нас прекрасная, — продолжал Ремизов, — и за городом мы сможем развить скорость до девяноста километров в час.
Проехав улицу Горького, машина свернула к площади Свердлова затем к площади Ногина, направилась к Таганской площади, Крестьянской заставе и выехала на Остаповское шоссе.
За городом шофер прибавил скорость. Сирена ревела почти непрерывно. Машина была открытая, и ветер пронизывал до самых костей. Званцеву стало холодно. Он поднял воротник пальто.
Шоссе то удалялось от линии железной дороги, то вновь приближалось и шло параллельно, то пересекало ее. Один раз машина была задержана у шлагбаума, чтобы пропустить товарный поезд.
— Будем останавливаться? — спросил Званцев.
— Нет. В Раменском, по расписанию, поезд был в два часа. Я дал распоряжение в час пятьдесят, и оно не успело еще дойти. Остановимся у следующей станции.
Еще через десять минут машина въехала в город Бронницы. Ремизов велел остановиться у отделения милиции и пошел звонить на железнодорожную станцию. Агенты охраны были на месте, но распоряжение Ремизова пришло через семь минут после отхода поезда.
Помчались дальше, к станции Фаустово. Здесь оказалось, что агенты вовремя получили распоряжение и сели в поезд примерно четверть часа тому назад. Чтобы не терять времени, тотчас же двинулись дальше. Шоссе отошло в сторону от линии железной дороги. Стали набирать скорость. Обогнали какой‑то грузовик, груженный железом, еще грузовик с ящиками, желтую карету с надписью «Хлеб», бензиновую цистерну и две легковые машины М-1. Чтобы добраться до станции Виноградово, пришлось свернуть с шоссе и ехать примерно с километр по проселку. На станции оказалось, что никого с поезда не сняли, и единственный милиционер, который был на вокзале, сам сел на этот поезд для выполнения распоряжения.
Поехали дальше. Наконец, стали нагонять быстро идущую большую легковую машину.
Ремизов приказал прибавить газ. Машина оказалась «Линкольном», в ней сидело трое. Ремизов знаком предложил им остановиться и, выйдя из автомобиля, пошел проверять документы.
Ничего подозрительного, однако, не оказалось. Это ехала на Коломенский завод комиссия Главтрансмаша. Все было в порядке. Пока они таким образом стояли и осматривали «Линкольн» и его пассажиров, их обогнали в обратном порядке легковые машины, цистерна, машина с хлебом и грузовики.
Когда Званцев и Ремизов подъезжали к станции Конобеево, от нее только что отошел поезд на Москву. Шофер затормозил машину, Ремизов выскочил из нее, чтобы пойти на станцию… и остановился, как вкопанный: у края дороги стоял желтый автомобиль с надписью «Хлеб», обе дверцы его были открыты, за рулем никого не было. Внутри карета была пуста — обычных выдвижных полок для хлеба не было.
— Что? Что вы стоите? — удивленно спросил инженер.
— Вас это не поражает? — сказал Ремизов, указывая на карету.
В голосе его чувствовалась тревога.
— Неужели вы думаете, что они ехали в этом автомобиле? Значит, они слезли с поезда?!
— Да, когда заметили, что агенты на него садятся… Идемте на станцию.
Ремизов пошел к дежурному. Через минуту он вышел оттуда. Вид у него был сумрачный, губы сжаты, кулаки стиснуты.
— Со станции Фаустово действительно угнали хлебный автомобиль. Полки и хлеб выбросили прямо в грязь. На Луховицком поезде, конечно, никого не обнаружили, — сказал он. — Я дал распоряжение по линии, в Бронницы, Раменское и Москву, но… едемте скорей обратно.
Машина понеслась обратно по дороге к Москве. Снова замелькали мимо деревья, избы, встречные машины…
— Они сделали ошибку, — заметил Званцев, — что бросили автомобиль. Этим они выдали себя.
— Струсили. Они были в панике. Не ожидали, что их выследят.
Автомобиль достиг предельной скорости.
Уже стемнело, когда наши уставшие и продрогшие путники вернулись в Москву.
Ремизов остановил машину у первого телефона–автомата и соединился с Казанским вокзалом. Поезд уже полчаса тому назад прибыл в Москву. Ничего подозрительного на нем не было обнаружено.
— Между пальцев ускользнули! — с досадой сказал Ремизов. — Ну, едемте к Другову.
И машина покатила по улицам города.
НОВЫЕ НИТИ
Когда Ремизов и Званцев вошли в квартиру Другова, они застали там, помимо самого хозяина, Ваню и Аксенова.
Другов сидел в кресле у стола. На нем был домашний халат и туфли. Ваня и Аксенов только что вернулись из своей поездки.
Другов казался очень подавленным. Увидев входящих, он заволновался и поднялся им навстречу.
— Где вы так долго пропадали? Обнаружили какие‑нибудь следы?
Инженер успокоил его, усадил в кресло и попросил не спешить с расспросами.
— Прикажете доложить, товарищ начальник? — спросил Аксенов.
— Докладывайте.
Аксенов начал рассказывать. Они не застали Пашкевича на его московской квартире. Комната была заперта на замок. По словам соседей, он накануне пришел поздно вечером и ушел очень рано утром. Никто, впрочем, его не видал, и потому не удалось установить, ушел ли он с каким‑нибудь багажом или без вещей.
Аксенов дал распоряжение взять квартиру под наблюдение, а сам вместе с Ваней поехал в Тарасовку. Никого под фамилией Пашкевич среди постоянно проживающих в этой дачной местности не оказалось. По наведенным справкам, однако, выяснилось, что некая Мария Петровна Константинова, жена какого‑то инженера, вместе с двумя детьми снимает комнату на даче одного железнодорожника. Она и оказалась женой Пашкевича.
— Мы застали ее дома за стиркой, — сказал Аксенов.
— Да, живут они очень посредственно, — добавил Ваня. — В комнате грязь, горшки, какие‑то тряпки… Дети одеты кое‑как, не умыты. Я бы ни за что не поверил, что пришел в семью этого выхоленного щеголя.
Аксенов продолжал:
— Она удивилась нашему приходу и обеспокоилась, когда узнала, что мы ищем ее мужа. Она, видите ли, думала, что он в командировке, где‑то на Алтае. Выяснилось также, что в начале августа Пашкевич недели две жил у них на даче.
— Это когда он после ранения и ожогов лечился на курорте, — не удержался заметить Ваня.
— Во время своего пребывания на даче Пашкевич посылал несколько писем до востребования в Москву, но в какое почтовое отделение и на чье имя — она не могла или не захотела сказать. Перед отъездом Пашкевич оставил им немного денег и сказал, что пришлет еще, но до сих пор ничего не прислал. Я распорядился установить надзор за дачей… Вот и все, — закончил Аксенов.
Ремизов помолчал некоторое время.
— Наша работа на сегодняшний день вовсе не так бесплодна, как вы думаете, товарищи. Мы установили, что диверсанты, или хотя бы один из них, проживают где‑то но линии Казанской железной дороги, между Воскресенском и Голутвиным, это во–первых. Во–вторых, Пашкевич посылал в начале августа из Тарасовки кому‑то из них, я так полагаю, письма до востребования. Можно предположить, что он и впредь будет посылать их. Если нам удастся установить фамилию адресата…
— И устанавливать не надо, и без того ясно, на чье имя од посылал письма, — сказал инженер. — Конечно, на имя Званцева.
Все удивленно переглянулись.
— Паспорт‑то мой ведь у них, — пояснил Званцев.
— Ваше предположение основательно, — заметил Ремизов, — паспорта в почтовых отделениях не проверяются по справочнику утерянных документов, а по вашему паспорту получать корреспонденцию до востребования им значительно безопаснее.
— Но в какое же почтовое отделение он мог направлять письма? — спросил Другов.