Американец не ответил, лишь тихо всхлипнул.
— Если вы окажете помощь следствию и чистосердечно признаётесь в содеянном, суд непременно это учтёт, — чуть более мягко добавил инспектор.
Кингсли ещё раз всхлипнул и выпрямился. Я заметил, что у него в глазах стоят слёзы.
— Я не хотел убивать Джерри, — выпалил он, — я же его едва знал. Господь свидетель, он не сделал мне ничего дурного!
— Тогда зачем… — начал было я, но Холмс жестом остановил меня.
Кингсли вытер слёзы краем рукава, насколько ему это позволили наручники, и продолжил:
— Я слабый человек, инспектор. Кое-кто, наверное, назвал бы меня беспутным. Последние семнадцать лет я жил и работал в Малайзии. Владельцем каучуковой плантации, где я служил, был Сандерс Брентвуд, отец Джерри. У меня была хорошая должность, приличная зарплата. Казалось, о чём ещё мечтать? Но нет, мне этого было мало. Видите ли, моя слабость — азартные игры, а малайцы настоящие шулеры. Я проигрывал и проигрывал. Через некоторое время я начал обворовывать собственную компанию. Я не считал, что совершаю нечто предосудительное, поскольку искренне собирался всё возместить, как только мне улыбнётся удача. А она ни в какую не желала мне улыбаться. Нет, конечно, иногда я выигрывал, но это случалось редко. Шли годы, но мне удавалось скрывать растраты: Сандерс полностью мне доверял. Так продолжалось бы и дальше, не наступи Сандерс на эту чёртову кобру, которая укусила его под коленку. Спасти его не удалось. Я понимал, что попал в беду. Компания должна была достаться единственному наследнику Сандерса — Джерри, то есть Иеремии. При передаче компании обязательно назначают аудит, в результате которого меня бы вывели на чистую воду и отправили в тюрьму. Как я говорил, человек я слабый и слишком хорошо знаю, что собой представляет малайская тюрьма. Грязь, крысы, тараканы, вши… Я этого не вынес бы. И тогда я решил сыграть последний раз. Ведь я же игрок! — Кингсли горько скривился: — Похоже, я снова проиграл.
Взяв себя в руки, он продолжил:
— Надо сказать, что несколько лет назад, в редкий момент весьма нетипичной для Сандерса душевной слабости, мне удалось уговорить его сделать приписку к завещанию. Согласно новой версии, если с ним или с Иеремией что-нибудь случилось бы, компания должна была отойти мне, а не малайскому правительству. Насколько я понимаю, Сандерс не видел никакого смысла менять завещание, поскольку считал, что Иеремия переживёт нас обоих. И тут я решил сделать свою ставку. В случае удачи плантация досталась бы мне. А теперь мне грозит виселица.
— Вы во всём сознались, — холодно промолвил Холмс, — а это смягчает вашу вину.
Повисло молчание, которое нарушалось лишь стуком колёс о булыжную мостовую. Наконец Холмс спросил:
— Скажите, а Иеремия знал о смерти отца?
Кингсли покачал головой:
— Нет, чёрт побери! Я специально запретил передавать телеграмму со скорбным известием, сказав, что должен сообщить новость лично. Естественно, я даже не упомянул о ней, иначе Джерри не согласился бы со мной поужинать. Я сказал, что приехал в Лондон по делам компании. Столь позднее время для ужина я объяснил занятостью. Впрочем, полночная трапеза нисколько не смутила Джерри. Он был полуночником и часто возвращался домой достаточно поздно.
Сандерс-старший хотел, чтобы его сын проявлял побольше интереса к семейному бизнесу, но Джерри был городским мальчиком и не выносил жару и влажность тропиков. Я развлекал его байками о жизни в Малайзии, рассказывал о том, как прекрасно поживает его отец и как богатеет копания. Один из моих немногих талантов заключается в том, что у меня отменно подвешен язык. Я болтал, пока дуриан не подействовал.
Снова повисла тишина, которую никто не спешил нарушать. Наконец Бредстрит извлёк из кармана фляжку, глотнул бренди, после чего протянул её нам с Холмсом. Мы оба покачали головами.
— Можно? — вдруг попросил инспектора Кингсли. — Последняя просьба осуждённого.
Бредстрит на мгновение замялся, но всё-таки дал фляжку американцу.
— Спасибо, инспектор, я вам безгранично признателен, — промолвил Кингсли, сделав большой глоток, и даже вяло улыбнулся: — Должен выразить вам, инспектор, своё восхищение. Быстро же вы меня нашли. Я и не подозревал, что в английской полиции служат столь проницательные люди.
Бредстрит поморщился и, громко кашлянув, произнёс:
— На самом деле ваш комплимент не по адресу. Его заслуживает джентльмен, который сидит рядом с вами. Позвольте вам представить сыщика-консультанта мистера Шерлока Холмса с Бейкер-стрит и его коллегу доктора Уотсона. Мистер Холмс периодически… помогает Скотленд-Ярду.
Кингсли кивнул мне, после чего с интересом и немалым восхищением воззрился на Холмса:
— В таком случае, сэр, вас можно поздравить. Раз уж вы так быстро вычислили меня, вы обладаете весьма выдающимися аналитическими способностями.
Холмс чуть поклонился и ответил:
— Мне повезло, что вы не профессиональный преступник. В противном случае вы бы не оставили столько бросающихся в глаза улик.
Мы уже подъезжали к Скотленд-Ярду. Вскоре наш экипаж остановился, и Джонс, спрыгнув с облучка, открыл нам дверь. Первым вышел Холмс. Затем Бредстрит взял было Кингсли под руку, как вдруг американец резко рванулся. Сперва я подумал, что он решил предпринять ещё одну попытку сбежать, и потому немедленно обхватил его за талию, однако я тут же понял, что Кингсли плохо. Закатив глаза, он широко разевал беззубый рот, словно пытаясь сделать глоток воздуха. Из горла доносились булькающие звуки.
— О боже! — воскликнул я. — У него сердечный приступ!
Мы вытащили Кингсли из экипажа и положили его на мостовую. Я сделал всё возможное, но мои усилия были тщетны. Бедолага умер прямо у нас на глазах.
Холмс, в отличие от всех остальных, не выказал ни малейшего изумления. Повернувшись к Бредстриту, он произнёс:
— Поздравляю, инспектор. Только что вам удалось сэкономить средства налогоплательщиков, которые в противном случае были бы потрачены на суд и услуги палача.
— О чём вы говорите, Холмс? — выпалил Бредстрит.
— Помните, вы угостили преступника выпивкой? Она вступила во взаимодействие с дурианом, который он предварительно съел, и спровоцировала сердечный приступ.
— Но откуда же мне было знать? — Инспектор раскрыл от ужаса рот.
— Успокойтесь, Бредстрит, — промолвил Холмс. — Вы совершенно правы, вы ни о чём не догадывались. Произошёл несчастный случай. Кингсли покончил с собой.
— Ну и дела! — заметил я несколько позже, когда мы уже ехали с Холмсом домой.
— Согласен, — немного подумав, изрёк Холмс. — Насколько я понимаю, покойный Мервин Кингсли сейчас стоит перед судом куда более высокой инстанции, чем Центральный уголовный суд Лондона.
Я согласно кивнул и пытливо взглянул на Холмса:
— Кто бы мог подумать, что он сведёт счёты с жизнью?
— Например, я, — улыбнулся мой друг. — Я чуть было не остановил Бредстрита, когда он протянул фляжку Кингсли, но потом подумал, что раз Мервин решил свести счёты с жизнью — пусть поступает как хочет.
— Но ведь дуриан он съел давно, во время ужина с Брентвудом, — возразил я.
— Мне следовало сказать вам, Уотсон, что дуриан — а это слово, кстати сказать, на малайском языке означает «шип», — представляет собой нечто вроде большой дыни, покрытой иглами. Внутри твёрдой оболочки — нежная мякоть. Именно из-за внушительных размеров фрукта Кингсли и понадобился такой большой чемодан. Нисколько не сомневаюсь, что после ужина осталась достаточная порция. Именно ею Мервин и позавтракал сегодня утром.
— Вы строите догадки, Холмс? Это на вас не похоже.
— Это не догадка. Не забывайте, я сидел рядом с Кингсли и прекрасно чувствовал запах, который шёл у него изо рта.
— Чёрт меня побери! — пробормотал я.
— Элементарно, мой добрый друг, элементарно, — рассмеялся Холмс.
Во второй половине дня Холмс навестил месье Фонтэна и заверил его, что, вопреки опасениям француза, новость об убийстве, случившемся в его ресторане, не только не отпугнёт публику, но скорее привлечёт дополнительных клиентов.
Вернувшись домой, Холмс торжествующе объявил:
— Сегодня, Уотсон, мы ужинаем в «Золотом петушке». Нас пригласил сам Огюст Фонтэн. Он сказал, что мы можем есть и пить всё, что пожелаем, и оставаться в ресторане столько, сколько заблагорассудится. Поскольку никакой другой платы за проделанную работу я не получил и вряд ли получу, предлагаю извлечь из этого приглашения всё, что только можно.
— Превосходно, Холмс, превосходно! — рассмеялся я. — Как всегда, я с вами!
Загадочная смерть кеннингтонского алтарника
На моей памяти это была самая ужасная и самая долгая зима с тех пор, как я поселился на Бейкер-стрит. Она никак не хотела уходить. Хотя календарь утверждал, что на дворе уже давно наступила весна, Лондон был по-прежнему завален снегом. При всём при этом из окон нашей квартиры открывался очаровательный вид: солнце играло на покрытых снежными шапками ветвях деревьев, отчего они так и просились на рождественскую открытку.
Однако вся эта красота меня не радовала: уж слишком неспокойно было у меня на душе. Мне предстояло достаточно неприятное дело: попросить Шерлока Холмса об одной большой услуге. Я тянул с этой просьбой довольно долго, и вот теперь момент настал. Обстоятельства требовали немедленных действий. Мой друг сидел за столом, полностью зарывшись в бумаги и справочники.
— Холмс, — наконец набрался мужества я, — мне крайне неловко отрывать вас от работы, но мне нужно кое о чём вас попросить.
Судя по всему, Холмс пропустил мои слова мимо ушей. Он не двинулся с места, даже позы не переменил.
— Холмс, вы не могли бы уделить мне минуту внимания? — предпринял я ещё одну попытку.
Холмс тяжело вздохнул и недовольным тоном произнёс:
— Ну что ещё, Уотсон? Вы же знаете, я не терплю, когда меня отвлекают от работы.
— Простите, старина, но мне крайне важно с вами переговорить.